Оказалось не так. С утра началась стачка грузчиков на Казанском. Они перегородили поездам движение, и люди, отчаявшиеся в Москве и желавшие уехать уже куда угодно, лишь бы отсюда, стали штурмовать Ленинградский и Ярославский, а к нему как раз и шли Крайневы и Погодин.

Обвешались вещами, став от этого ниже ростом, подняли носилки с Никитой и пошли. Их запустили, стоило Сергею предъявить подписанный Антоном посадочный талон. Этот документ оказывался здесь, на вокзале, главным и достаточным, чтобы у него не просили удостоверение или паспорт со штампом — подразумевалось, что в СНЕ, когда выдавали документ, все уже проверили.

В самом вокзале было многолюдно, но не так, как на подступах. Ободренные отсутствием давки, путники пошли к поездам. Глаша шла впереди, разбивая толпу, и прося посторониться.

Она вышла из вокзала и охнула. Саша, шедший с носилками впереди, чуть не ударил ее в спину.

Площадь перрона была вся заполнена людьми. Сквозь тройное оцепление из ментов и снежков люди пытались прорваться к поездам. Но не получалось даже у тех, кто был с билетами. Толпа, видевшая за ограждением пустые поезда, сама отменяла билеты, как бог сейчас отменил жизнь. Тот, у кого билет, уедет, а остальным, что, помирать? И они нарочно задерживали тех, кто с билетами, лаяли на них, били локтями, прорываясь сами к узкому, в сорок сантиметров проходцу между ограждениями. Вместо билетов совали в руку майору серьги, броши, кольца, доллары, евро, пачки рублей. Людей здесь было не меньше тысячи, а сзади напирали еще. Чтобы выйти к поездам, нужно было пройти спрессованную тридцатиметровую людскую массу, нервную и озлобленную.

— Что делать-то?.. — протянул Сашка.

— Ничего, Никит, придумаем… — стал успокаивать сына Сергей.

Он пошел к Глаше и стал что-то ей говорить. Она качала головой, не соглашаясь, а Сергей взял ее за плечи и еще раз повторил. Она поверила ему, кивнула и пошла с ним к Никите.

Она подошла к носилкам и опустилась на колено. Со всех сторон толкали люди, спешившие влиться в толпу, и Сашка с Сергеем стали по бокам от Глаши, чтобы защитить.

— Никита, берись за мамину шею, — она раскрыла объятия, малыш потянулся к ней, — держись крепко, и ни на что внимания не обращай.

— Вещи бросаем, — сказал Сергей, — лишь бы уехать.

Он наклонился и осторожно достал из кармана красной «сэмсонайтовской» сумки пистолет. В зеленой сумке был нож, он дал его Сашке.

— Главное — Никиту с Глашкой посадить. Полезут — режь.

— Я не смогу, — протянул севшим голосом Сашка.

Сергей отдал ему пистолет и взял нож сам. Талоны на посадку отдал Глаше.

— Держись, сынок, — сказала Глаша, положив руку на затылок мальчика, пригибая его голову к своему плечу.

Она шла вперед и просила людей расступиться — к ней оборачивались, ошеломленные просьбой, чтобы срезать колкостью, но увидев бледного, с черными кругами под глазами ребенка, интуитивно, несознательно сторонились. Очнувшись, пытались не пустить, но она уже успевала втиснуться плечом. Сергей и Сашка пробивались за ней, она была острием их клина.

Глаша не останавливаясь говорила: пропустите, у меня билеты, ребенок больной, пожалуйста, пропустите.

Скоро встали, но стоять было нельзя, это означало проигрыш. И она стала пихать тех, кто впереди, ногами, а Саша и Сергей лезли руками через ее плечо, оттаскивали людей за одежду.

Злоба толпы обернулась к ним. Саша и Сергей встали по бокам от Глаши, орали в ответ на крики толпы, самым резким Саша совал в живот пистолет, Сергей — нож, и вдруг порезал какую-то тетку, не нарочно, и она заорала; крик стал сигналом для толпы, толпа задергалась, забушевала, волны движения пошли по ней.