— Я здесь, мама, все нормально, — повторял Сергей.

За окном стемнело. Сергей закончил уборку. Подошел к матери и услышал какой-то звук. Склонился. Мать сипела. В сипении Сергей узнал высокие, длинные стоны. Она мучалась.

Ей больно, господи, больно!

Бросился к аптечке — ни невроксана, ни реланиума. Пошел к соседке, но той не было или не открыла. Побежал к больнице, шатаясь от усталости.

— Вы понимаете, чего просите? — спросила седая медсестра, дыхнув на него спиртом. — Даже не думайте. Вообще…

Она махнула на него рукой. Они стояли в начале коридора, а за ними, на стульях, каталках, на полу, лежали и сидели старые люди.

— Этим-то вы помогаете!

Она обернулась назад, как будто не понимая, о ком речь.

— Им? А что делать? Их привозят по ночам и выбрасывают, как на свалку… — Она икнула. — Не на улице же оставлять. Им здесь умирать удобней. Не в смысле помощи, а морально. Мы им что можем… И никакие мы не герои… Пока лекарства покупают — продаем, а там свалим, на этих не посмотрим. У меня четверо брошенных детей в онкологии. Вот с ними я не знаю что делать!

Он сунул ей в руку два талона. Она вынесла девять ампул невроксана, по пять кубов.

Ночью он не спал. Сидел на полу, у кровати матери, разговаривал вслух и хотел думать, что она его слышит. Вспоминал детство. Отца. Тогдашнюю Москву.

Он был обязан ей жизнью и всеми проблемами в ней. Она не была плохим человеком, но не умела любить. Ей не привили любовь в детстве и своему сыну она передать ее тоже не могла. Нечего было передавать.

Как она живет, думал Сергей. О чем думает? Думает ли? Что она сейчас — человек, или функционирующая, не умеющая мыслить и понимать себя плоть? И главное, что она чувствует? Покой или муку? Что ее ждет? Как он повезет ее, ради чего? Что делать, когда кончится невроксан? Хватит ли сил терпеть эту боль, и у него, и у нее? Он не знал.

Ночи были теплыми, и он открыл окно. Спустился вниз, порылся в кухнях разграбленных квартир, и в одной нашел банку с остатками растворимого кофе, в другой — сахарницу с приставшим ко дну окаменевшим сахаром.

Вернувшись, сварил кофе.

Мама спала. Сергей, сидя на полу в темной комнате, смотрел на нее, и тщетно пытался найти общее для обоих теплое воспоминание. Его не было. Отца он толком не помнил, а после того как тот ушел, мама всегда была слишком занята добыванием денег, своей личной жизнью, еще чем-то, но у нее никогда не хватало времени на сына. Он не смел упрекнуть ее ни в чем, она подняла его в одиночку, но он понимал также, что она убегала в свои заботы и проблемы от него, как он убегал в работу от Глаши с Никитой, и эта эмоциональная отстраненность от самых близких досталась ему в наследство от нее. Она просто воспитала его так, а он сейчас передавал это сыну.

Я упрекаю ее, подумал Сергей. Упреками ничего не добиться. Она меня не любила — так ведь и я ее не любил. Даже в последние годы, занимаясь больницами, врачами, сиделками, я не отдавал ей долг и не из любви все делал — я ждал, что меня похвалят. Она не хотела узнать меня, так ведь и я не пытался узнать, кто она, о чем думает, чего желает, а чего боится. Всю жизнь мы были незнакомцами друг для друга.

Сейчас я должен полюбить ее, понял Сергей. Не как мать, и не за то, что мать, а как маленького, слабого и несчастного человека, который целиком зависит от меня и моих решений.

Всю ночь он думал о ней. Вспоминал по крохам все, что было ему известно о ней, ее детстве, ее родителях. Он увидел маленькую, бойкую на язык девчонку из уральской деревни. Семья была бедной, они недоедали, а в школу детям приходилось ходить за семнадцать километров, и летом было еще ничего, а зимы стояли морозные, и темнело рано, но она ходила каждый день, ведь это был единственный способ уехать в город и вырваться из семьи.