– Я очень теперь привлекательна, Добрый Волшебник? – застенчиво спросила она.

– Нет, – сказал я.

Иллюзия надула губки.

– А почему? Грудь недостаточно большая?

– Большая, – сказал я. – Но одна. А у женщин две груди. Просто принято называть это в единственном числе – грудь.

Разговор, конечно, шел на грани раскрытия Тайн Взрослой Жизни, но ведь, в конце концов, Ирис была девочка, и мы обсуждали не мужскую анатомию.

– Называй как хочешь, – сказала она, и я даже вздрогнул, заподозрив на секунду, что имею дело с Метрией. Но нет, это было просто совпадение. – А груди должны быть очень большие?

– На этот счет есть разные точки зрения, – сказал я. – Но соски на них должны быть обязательно.

Тут воздух потемнел и в отдалении глухо загремело. Слово было запретное. Мы почти переступили порог Тайн Взрослой Жизни, дальше идти было опасно.

– Оп! – сказала Ирис, и грудь иллюзии украсилась сосками.

Тут послышались шаги в коридоре, иллюзия растворилась, и на месте ее возникла непричесанная Ирис.

– Расскажи мне еще об иллюзии красоты, Добрый Волшебник, – сказала Ирис, в то время как София вносила в комнату тарелку с бутербродами.

Из этого я заключил, что девочка вдобавок и тактична. София, хоть она и из Мандении, наверняка бы раскричалась, застав меня наедине с такой иллюзией. Границы тайн взрослой жизни подчас весьма размыты, но матерям они всегда кажутся четкими и узкими.

Через год мы отправили Ирис домой. Ей к тому времени уже исполнилось семь лет. Я предупредил ее, что приятные иллюзии воспринимаются людьми лучше, чем озорные, и она это запомнила. Если раньше она спасалась от касторки, ставя на пути матери призрачную стену, то теперь просто‑напросто придавала лекарству вкус ванильного сиропа. Ее семья была нам очень благодарна.

***

София решила навестить родных в Мандении, и я дал ей заклинание, пропускающее через Щит. Я ожидал, что где‑то через месяц она сама будет рада вернуться в Ксант из этой ужасной Мандении. Но, к моему удивлению, вернулась она почти немедленно, причем очень взволнованная.

– Ее нет! – воскликнула она.

– Мандении? Быть не может!

– Тем не менее это так! Там сейчас вообще пусто!

Я должен был взглянуть на такое диво. София была права: сразу за перешейком начиналось пустое пространство. Мандения исчезла.

Большой утраты я в этом, честно говоря, не видел. Все терпеть не могли Мандению и особенно сами манденийцы, которым там приходилось вариться всю жизнь. Состояние у них у всех, как правило, подавленное, и они вечно заглушали его крепкими напитками. Но София была непреклонна: исчезла ее родина, и я должен был ее отыскать. Со вздохом углубился я в эту новую проблему.

И выяснилось, что территория Мандении издавна делилась на участки, каждому из которых давался свой так называемый «почтовый индекс». Каждый год Служба Связи, занимавшаяся тем, что связывала манденийцев по рукам и ногам, давала участкам новые индексы. А в этот год кто‑то там по рассеянности забыл это сделать. И целая страна формально исчезла. То есть исчезла вовсе. Впрочем, в Ксанте это заметили лишь двое: София да я.

Я написал письмо, присыпал его магической пылью и, сунув в конверт, отправил его на главпочту, куда оно и пришло, потому что больше прийти было некуда. В письме я изложил проблему и попросил, чтобы забытые земли были вновь снабжены индексами.

Улита едет, когда‑то будет! Однако письмо мое все же добралось, и через некоторое время Мандения снова объявилась. София съездила к родным, и, вернувшись, рассказала странную новость, что в Мандении исчезновения страны вообще никто не заметил.