— Он не купил вам рубашку?

— Он... Ему нравилось, что я люблю спать в его.

— Тогда вы можете спать в моей.

— Нет! — Она представила весь этот тяжелый белый шелк, струящийся по ее телу, это... это... Господи! Она не знала, как быть. Она не могла носить ночную рубашку виконта Монт-Виляра. Или могла? — У Зака была фланелевая. Она...

— Она была ночной рубашкой бедняка, — закончил он за нее. — Эмма, так ли нам нужно всюду таскать вместе с собой вашего мужа? Как я понимаю, он не всегда был таким уж сокровищем. Давайте не брать его рубашку. Спите в моей. Она вас не съест. — И он слегка засмеялся. — Я говорю всего лишь о ночной рубашке. Рубашка — вещь безвредная. Она будет вам великовата, но в ней вы будете чувствовать себя тепло и уютно. А в Лондоне мы купим вам очень и очень симпатичные вещи.

Да. Она нахмурилась. Нет. Он собирается купить ей очень симпатичные ночные рубашки? Нет, он хочет сказать, что купит ей красивую одежду, чтобы она могла убедить его дядю расстаться со статуэткой и серьгами. Чтобы дядя поверил, что она и в самом деле продает произведения искусства из-под полы. Очень симпатичная одежда. Это же здорово, не так ли? Стюарт оплатит счета. И это здорово. Все это совершенно безвредно. Она просто валяет дурака. Тем более что ей нравится красивая одежда.

Так почему же она чувствовала себя так неловко? И почему снова злилась?

До нее дошло.

— Не думайте, что это вам что-нибудь даст.

— О, я не думаю, — тут же ответил он и с улыбкой покачал головой. Затем заговорщическим тоном добавил: — Я очень ловок. И если я хочу что-нибудь получить, посторонняя помощь мне обычно не требуется.

Верно. Эмма моргнула. Вот почему она чувствовала злость. Он уже получил то, что хотел, не расщедрившись даже на нежное слово. Всего лишь с помощью стула и шейного платка. Что с ней было не так? Он что-то такое понимал лучше, чем она. И, о проклятие, намеревался это против нее использовать. А у нее было такое суеверное чувство, что если она как можно скорее не разберется в том, в чем разбирался он и ничего не смыслила она, то снова окажется с ним в постели.

Он взял пальто и саквояж. У Эммы руки оказались непривычно пусты. С Заком ей приходилось все нести самой, а частенько еще и поддерживать мужа.

Она бросила в последний раз взгляд на Стюарта и сказала:

— Я не хочу никуда ехать. Я не хочу ехать в Лондон и обманывать вашего дядю.

— Мы уже это обсудили. Почему вы теперь увиливаете от ответственности?

— Потому что сама по себе идея очень глупая.

— Что же в ней глупого?

— Это опасно.

— И меня грабить было опасно.

— Я этого не понимала.

— Вот как? Получается, обманывать моего дядю более опасно, чем обманывать меня?

— Я не знаю. До какой черты ваш дядя способен дойти? Станет ли он стрелять, если догадается, что его водят за нос? Он склонен к насилию?

Стюарт нахмурился.

— Точно я не могу сказать. Если он похож на моего отца, то да, склонен. Но вы уже имели дело с подобными людьми в Лондоне и знаете, как с ними следует себя вести.

Она отвернулась. Да, она знала, как поступать в подобных случаях.

— Пузырь-пустомеля, — пробормотала она.

— Что?

— С такими надо обращаться так: заставить их применить оружие и поверить, что они кого-то убили.

— Так, интересно. Мы заставим Леонарда решить, будто он кого-то убил? Кого же?

— Вас или меня. Один из нас стреляет в другого до того, как Леонард успевает осознать, в чем дело. Мы используем холостые патроны и пузырь с кровью индюшки, который нужно успеть положить в рот как раз перед выстрелом.