Когда они схватят Стейнбаха, они получат и Флорри. А Ленни не сомневался, что Стейнбаха они схватят. Совершенно в духе капитализма СВР предложила за его поимку больше денег.

А деньги, Ленни это прекрасно знал, деньги кое-что значат в этом мире.

35

Судилище

Флорри подумал о том, что ПОУМ в своих предсмертных конвульсиях могла бы не утруждать себя ликвидацией именно его. Казалось бы, партия слишком занята другими заботами, для того чтобы уделять внимание подобным пустякам. Но нет: этот последний акт оказался роковым для него. И Флорри несказанно удивился, обнаружив, какой огромный пыл вложен в кажущееся достаточно абсурдным действие.

Сильвию увели, и тотчас начался суд. Они находились в большом инструментальном бараке, располагавшемся на задворках парка. Здесь когда-то хранили части развлекательных аттракционов и другие подобные штуковины. В качестве зала суда он едва ли мог соответствовать стандарту и определенно не имел сходства с тем строгим помещением, в котором когда-то встретил свою судьбу другой невинный мученик, Бенни Лал. Этот барак – каменный пол, голая электрическая лампа, свисающая с потолка, – казался клише из многих и многих кинофильмов; к тому же в нем гулял такой жуткий сквозняк, что у говорившего пар вырывался изо рта. Тем не менее в своей сущности – Флорри готов был признать это – помещение вполне соответствовало тому ритуалу справедливости, который тут отправлялся.

Доказательства его виновности, изложенные в сухих тонах хорошо информированным обвинителем, которым являлся не кто иной, как одноглазый комрад Стейнбах, казались неопровержимыми. Красноречие комиссара ввергло всю судейскую коллегию – трех мясников, одного прыщавого юнца и немецкого юношу со всклокоченной шевелюрой – в подобие столбняка. Стейнбах, даже не поздоровавшись со своим бывшим другом Флорри, сразу приступил к делу, от чего сложилось впечатление, будто он стремится как можно скорее с ним покончить.

– Признаете ли вы, товарищ Флорри, – ироническая улыбка змеилась на его губах, а здоровый глаз сиял убежденностью и незаурядным умом, – что в ночь атаки на Уэску, двадцать седьмого апреля текущего года, вы с помощью тайного гонца отправили сообщение неким личностям в Барселону, информируя их о месте и времени нашего наступления?

Флорри, замерзший, измученный и очень напуганный, понимал, что ответ может оказаться приговором для него. Но скорее всего, приговор уже вынесен.

– Да-да. Я написал одно сообщение, когда был в окопе. Но я послал его девушке.

Он осекся. Писал он тогда Сильвии, но упомянуть сейчас ее имя означало бы подвергнуть девушку огромному риску.

Но Стейнбаха не интересовали дальнейшие объяснения.

Красноречивым жестом он вынул из кармана листок бумаги и продемонстрировал его всем. Флорри мгновенно узнал его.

Содержание записки было зачитано сугубо деловым тоном, и ее романтичные слова звучали абсурдно и дико в огромном, страшном бараке.

– Заметьте, – подчеркнул Стейнбах, – как хитроумно товарищ Флорри замаскировал подлинное содержание этого документа. Используя термины буржуазной сентиментальности, он приводит военные сведения. При чтении этого документа неискушенный человек ничего не заподозрит, подумает, что влюбленный обращается к предмету своих чувств. Но нам-то совершенно ясно, что настоящей целью этого послания является предательство.

– Девушка не имела никакого отношения ко всему этому! – выкрикнул Флорри. – Откуда у вас записка?

– Этот документ находился в ее кошельке, – ответил Стейнбах.

«Ты дура, Сильвия. Тебе нужно было уничтожить эту записку!»

– И разве не известно товарищам членам трибунала, – Стейнбах демагогически завывал, – что наше наступление было предано, наши люди погибли, а наша партия понесла огромный урон и ослаблена?

Все присутствующие закивали.