Прежде чем начать, он улыбнулся Флорри.

– Не любопытно ли это, товарищ Флорри? Не вас ли тут описал поэт?

Нет, конечно не его. Джулиан говорит тут о себе самом, о своем тайном «я».

– Кого же еще мог описать Джулиан Рейнс?

Флорри поднял глаза. 

«Выдай же им Джулиана», – сказал он себе и тут же понял, что, в сущности, это ни к чему не приведет. Они не имеют Джулиана. Но они имеют его.

– Признаюсь, я провел много часов, пытаясь разрешить эту загадку, – продолжал Стейнбах, – прежде чем мне наконец это удалось. И я не скрываю, что несу свою долю ответственности за то, что не сделал этого раньше. И готов предстать перед судом. Может быть, суд надо мной должен начаться сразу по вынесении решения по делу товарища Флорри. Но суть происшедшего в том, что, где бы ни находился этот человек или его подруга, они имеют странное обыкновение бесследно исчезать. А каждая миссия, в которой он бывал задействован, имеет такое же обыкновение заканчиваться плачевно. И каждое такое исчезновение, и каждая такая неудача забивают очередной гвоздь в гроб нашей партии.

– Сильвия не имеет ничего общего с этим делом. Она совершенно ни при чем.

– Скажите, товарищ Флорри, случайным ли является тот факт, что, когда наш товарищ Карлос Бреа сидел за столиком в кафе «Ориенте», рядом с ним оказалась ваша девушка? И в ту же минуту появилась русская тайная полиция, а через несколько мгновений наш товарищ Бреа был убит наповал? Это произошло прямо на улице, и стреляли люди, которых поддерживает НКВД.

Тут Флорри внезапно осенило.

– Даты! – вскричал он. – Припомните даты! Я прибыл в Барселону в начале января, а аресты ваших людей начались задолго до этого. Разве этот факт не доказывает моей невиновности?

Но Стейнбах был готов ответить на этот вопрос.

– Представьте, нет. Этот факт ничего не доказывает. До января аресты проводились без всякой схемы, НКВД хватало людей вслепую. Один факт уже доказывает то, что основания для арестов были сугубо неполитическими: большинство арестованных являлись портовыми служащими, докерами и мелкими сотрудниками Морского комитета. Исчезли дюжины подобных людей. Но когда прибыли мистер Флорри и мисс Лиллифорд, дело, как по волшебству, изменилось: аресты и ликвидация членов ПОУМ приобрели закономерный характер.

Гнев, разгоревшийся во Флорри, прорвался:

– Я сражался за вас, люди. Ради вас я убивал. Я чуть не погиб – был на краю гибели – из-за вашей идиотской партии. Человек, которого я любил больше всего на свете, погиб ради вашей партии. Эта девушка месяцы напролет работала в вашей вонючей газетенке. За что к нам такое отношение?

– Вы предали товарищей из руководства партии. Вы предали рабочий класс всего мира. Предали своих соотечественников, таких как Джулиан Рейнс и Билли Моури. Вы предали идеалы нашего будущего. Вы и ваш хозяин, который сидит в Кремле. К сожалению, до него нам пока не добраться. Но вам придется ответить.

Когда настало время обратиться к суду, Флорри продумал каждое слово.

– Комрад, что бы вы хотели сказать трибуналу?

– Я прошу трибунал, – начал Флорри и тут же почувствовал себя последним идиотом, – раз вы намерены расправиться со мной, пощадить девушку. Она не имеет к вашим обвинениям никакого отношения.

– Ну, если вы готовы признаться в содеянном, это может ей помочь, – сказал Стейнбах. – В самом деле, облегчите ее участь. Вас же, разумеется, мы не можем пощадить.

– Но я не могу признаться в том, чего не совершал. Вы от меня уж очень многого требуете.

Стейнбах подошел к тому месту, где сидел Флорри, и чуть наклонился к нему, словно намереваясь сообщить что-то личное.