– Да, это действительно удивительное чувство, – согласился он.

Даже воздух здесь казался заряженным странной энергией. После опрятной и спокойной Англии в Испании особенно остро ощущались неукротимая силища и мощь. За все эти годы они досыта наслушались самых разнообразных теорий, модных споров, интеллектуальных фантазий, провозглашаемых в прокуренных людных комнатах. Мечтаний, выкрикиваемых пронзительными голосами. Лихорадочно излагаемых видений. Оптимизм был подобен вирусу, а надежда казалась несбыточной фантазией. И вот оказалось, что в Испании это все претворяется в жизнь, пусть в самой неуклюжей, смешной, гипертрофированной форме. Но в этой стране пробуют создать бесклассовое общество.

– Здесь у тебя рождается надежда, – продолжала Сильвия. – Здесь видишь, каким мог бы быть мир. Каким он должен быть.

Флорри незамедлительно кивнул, не совсем разобравшись в своих чувствах, но почему-то соглашаясь с ней.

Ясным днем они сидели за столиком кафе «Мока» на первом этаже их отеля, по-настоящему удивленные теплом и солнечностью января, по-своему соответствующего горячности народных масс. Они потягивали cafe con leche и наблюдали за парадом. Революция здесь была не чем иным, как парадом.

Вниз по Рамбле, которая широкой магистралью спускалась на милю от пласа де Каталунья к порту, нескончаемыми колоннами шагали революционные массы. Даже просто смотреть на них казалось почти привилегией. Били последние часы старого усталого мира.

– Нет, ты только посмотри на них! – У Сильвии от волнения разгорелись щеки и заблестели глаза.

– Самый большой парад из всех, – заметил Флорри.

И к этому параду старая Барселона принарядилась, как будто без соответствующего одеяния не могло быть и радости. Все население города внезапно превратилось в трудящихся. В первый раз в истории человечества стало модно быть трудящимися. Люди надели синие рабочие комбинезоны или хаки бойцов народной милиции. Даже прозаический общественный транспорт прифрантился: трамваи, двигавшиеся вдоль улиц, плыли, как огромные поплавки, кричаще расписанные красно-черными красками. На своих боках они несли названия разных политических объединений. Грузовики и легковые машины, временно экспроприированные в политических целях, тоже несли свидетельства своей лояльности с гордостью, подобной той, с которой старый гвардеец носит свои шевроны.

Это был Mardi Gras революции гуляк. Воздух звенел музыкой и поступью истории. В нем плясали конфетти. Праздничные знамена свешивались с балконов зданий к голым ветвям деревьев на Рамблас. Другие, кричаще расписанные, выгнутые, как паруса, или величественно ниспадающие, были натянуты между столбами освещения и стенами домов. Они несли на себе все разнообразие призывов, зовущих к предстоящим великим делам.

«Они не пройдут!»

«С фашизмом будет покончено здесь!»

«На Уэску! На Уэску!»

«Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»

«Смерть буржуазии!»

Весь революционный пантеон предстал на огромных портретах, развешанных на каждом шагу: смелые, добрые, мудрые лица, лица святых. Флорри узнавал некоторых: Маркса и Ленина, женщину, которую испанцы называли Пассионария, вдохновенного интеллектуала по имени Нин, главу ПОУМ. Только Стальной человек из страны Советов – Сталин – здесь отсутствовал: ему не было места среди этих неуправляемых либералов. Зато в полумиле отсюда, на пласа де Каталунья, раскачивался его огромный портрет. Там ПСУК, коммунистическая партия Каталонии, руководимая компартией из России, организовала свою штаб-квартиру в отеле «Колумб», превратив нарядную барселонскую площадь в частицу далекой Москвы.

Как же шумно было на Рамбле! Гром песен и граммофонных пластинок, мешанина дюжины наречий, испанский, каталонский.