Воздух искрился солнечным светом, клубился пылью, грохотал шумом, благоухал запахами цветов, бензина, лошадей и сластей. Сенсация громоздилась на сенсацию, зрелище – на зрелище.

– Я словно бы попала в другой мир, – говорила Сильвия. – Мир совершенно новый. Как будто перенеслась на несколько лет в будущее.

Флорри уж и не знал, что сказать. Размах ее страстей даже озадачивал. Ничто в ней не напоминало о прошлой их ночи.

– Мне так хочется верить в это. Тогда многое становится понятным для меня.

Девушка была права. Таким отчетливым было здесь ощущение революции. Дух справедливости, так долго преследуемый, наконец вырвался на волю. Дышать им – уже значило верить в передел старого, наступление правого, в создание государства справедливости. Счастье быть повивальной бабкой истории, видеть, как в муках рождается новое время! Флорри просто физически ощущал острое чувство новизны, пронизывающее все его существо.

Но даже сейчас, в настроении стихийной приподнятости, крайней решительности, Флорри не мог подавить сомнений. Они владели им, как тяжелый назойливый запах. Какова доля иллюзий во всем происходящем? Парады, речи, пляшущие толпы крестьян – это и есть будущее?

Или будущее – старый Грюнвальд со связанными руками в полицейском фургоне? А как же бедный Витте, утонувший прошлой ночью? А как же сотня безымянных арабов, похороненных черной волной?

– Что ты так печален, Роберт?

– Я думал о старом графе Витте.

– Он погиб. Бедняга.

– Да. – Флорри потянулся и взял ее руку. – И еще я подумал о нас с тобой, Сильвия. Не об истории, не о прогрессе и не о справедливости. Нет, о нас. Хорошо ли то, что мы делаем? Имею ли я право на это?

– Но мне нравится, когда ты меня обнимаешь, – ответила она. – Очень нравится.

– Мы с тобой сейчас живем в отважном новом мире. И ты говоришь мне, что тебе нравится, когда я тебя обнимаю. Но может быть, это всего лишь иллюзии, Сильвия? Объясни мне, пожалуйста. Может быть, я не понимаю тебя? Может быть, я слаб и сентиментален и вижу то, чего нет в действительности?

Тень раздумья омрачила ее лицо. Неожиданно откуда-то налетел шквал музыки такой громкой, что Флорри поморщился. Взгляд девушки стал озабоченным.

– Я как раз думала о том, время ли сейчас для наших отношений. Среди всего этого.

По Рамблас двигался отряд кавалерии. Четко цокали по каменной мостовой копыта. Отсюда, издалека, они казались такими сильными и гордыми, воплощением славы и целеустремленности.

– Я правда люблю тебя, очень люблю. Но мне нужно видеть то, что делается здесь. Не сама революция, а мое ощущение революции. Я никогда не присутствовала при таких волнующих событиях. Не была так близко к истории. И впредь никогда не буду. И мне нужно время, чтобы… Ну, чтобы познать это новое. Для этого я сюда и приехала. Ты понимаешь, о чем я говорю?

– Кажется, понимаю. Но дело в том – как бы мне осмелиться сказать это тебе? – дело в том, что, по-моему, я тоже люблю тебя. Смешно, правда? Но мы должны стараться соответствовать всему происходящему. Поэтому давай будем друзьями.

– Прошлой ночью было очень хорошо. Помнишь? Но сейчас много гораздо более важных, чем наши с тобой чувства, вещей.

– Я об этом и говорю.

– И так много нужно сделать.

Флорри промолчал. Ему тоже нужно сделать очень много.

– Твой друг Джулиан присоединился к революции. Я сегодня разговаривала с некоторыми членами партии. Он больше не хочет представлять свой журнальчик. Он хочет представлять людей. Людей с большой буквы. Он вступил в ряды Ленинской дивизии и сейчас сражается в окопах Уэски.