Прямо в дверях их встречал сам Мануэль. Сегодня он снова был графом, облаченным в белый фрак для званых обедов, с величественной осанкой. Его приветствия были почтительны и полностью отвечали этикету.

Он представил по очереди: Жильберто Маркес, владелец театров, был полноватым и приятным мужчиной лет сорока; семейство Монтейра ничем не выделялось и было ординарно, их дочь, высокая, одетая в дорогие одежды, была бледна и держалась в тени; Родриго Тексейра, молодой и худощавый, подчеркнуто вежливый, смотрел на Мануэля с явным обожанием, может быть, именно за это он понравился Клэр с первого взгляда. Затем вошла сеньора Пантал, которая в свои семьдесят лет отличалась умным и строгим лицом, покрытым сетью морщин, а также копной седых волос, схваченных гребнем с драгоценными камнями, к которому крепилась черная шелковая мантилья с лентами.

Оказавшись между Николасом и сеньором Маркесом, Клэр пила маленькими глотками какое-то странное на вкус вино и наблюдала, как Мануэль общается со своими гостями, делая это с неповторимой легкостью и шармом. С замиранием сердца, преисполненного любви и непонятного страха, она с восхищением следила за каждым его движением.

Старательно произнося слова на португальском языке для ее английских ушей, в чем, собственно, не было никакой необходимости, Жильберто Маркес говорил:

— Он такой тихий и спокойный, этот остров. Нет телефона, нет театра, — нет даже радио, за исключением того, что у Мануэля, которое он никогда не слушает. Во всяком случае, чувствуешь себя здесь постоянно склонным ко сну, особенно после дневных развлечений, и нет времени думать о театре или радио. Если не считать, конечно, что Мануэль заставляет каждого проявлять свою энергию. В целом каждый здесь находит умиротворение. Вы здесь уже давно, мисс Уиндхем?

— Почти три месяца.

— И вам здесь не скучно? Очень странно, в особенности если учесть, что вы приехали из Лондона. Но вы все время заняты, не так ли, с сеньоритой Сарменто? Значит, в настоящее время ваша работа находиться здесь?

Он продолжал рассыпаться мелким бисером, расточая любезности.

И вдруг в самой середине своей полной энтузиазма тирады о пьесе, которую он только что закончил читать, ее собеседник прервался, причем настолько неожиданно, что Клэр невольно повернула голову и посмотрела по сторонам, чтобы узнать, что могло покорить его внимание.

— Божественная Франческа, — проговорил Жильберто. — Она никогда не повторяется. И как умно с ее стороны надеть эти темные розы, которые превращают ее самое в хрупкий экзотический цветок. Вы не можете не заметить, мисс Уиндхем, что она актриса с головы до ног.

Клэр представляла Франческу Альварес как типичную португалку, нечто вроде Инез, но, вероятно, менее сдержанную и более яркую. Ее не удивил тот факт, что певица была гораздо выше большинства женщин-португалок и сознательно манерной; однако ее стройность, серебристый оттенок ее белых волос, светлая кожа, не тронутая ни солнцем, ни морем, и сверкание совершенно необычных карих глаз являли лишь некоторые достоинства ее ослепительной красоты. Клэр не сразу определила цвет ее глаз, на расстоянии она лишь могла отметить, что они были продолговатой формы и окаймлены роскошными ресницами.

По обеим сторонам Франчески были мужчины, она и принадлежала к той категории женщин, которые предпочитают всегда оставаться в окружении мужчин, и, по крайней мере, хотя бы один должен быть у ее ног. Она задержалась перед толпой, готовой поглотить ее. Однако Франческа не желала быть поглощенной. Клэр услышала, что она произнесла:

— Мне очень жаль, что я не была с тобой рядом, чтобы приветствовать гостей, Мануэль. Эта идиотка горничная позволила мне так долго спать и не разбудила вовремя, а как ты знаешь, для того чтобы одеться, мне требуется не менее часа.