…Когда это совершается, причина уже не играет роли (она может быть и какой-нибудь двойкой за сочинение), действует только следствие… Душа теряет себя — и не руководится ничем, кроме боли, ощущаемой уже не как боль, а как сон, как торжество… В этой тьме, все поступки могут быть очень точно рассчитанными, изобретательными — суженное сознание всегда кажется себе наконец-то ясным. Может и сдавливаться годами как мертвая петля, сдавливаться до одной точки — логично и холодно, никаких импульсов… И вот НАКОНЕЦ — грань, тот миг, за которым СОБЫТИЕ уже неуправляемо, уже механически себя продолжает… Кто, кто же знает последнюю мысль преступившего? Последняя вспышка — может быть, там и было…

Если бы ты только мог в ЭТОТ миг увидеть себя — ты бы себя схватил, связал и приговорил к самому страшному аду. Ты бы убил себя еще раз, чтобы жить.

Вы здоровы. Врач либо ошибся, либо вы его не так поняли. Несчастье с мамой — не рок для вас, а УКАЗАТЕЛЬ ИНОГО ПУТИ.

Наследственные случаи душевных болезней имеют причины гораздо более сложные, чем просто наследственность. От родных нам может передаваться эмоциональный склад, обостренная чувствительность, неуравновешенность — склонность к болезни, самое большее, но не болезнь. Душа у каждого своя, и болезнь своепричинна. Внушаемость и невольное подражание — вот что более всего делает нас похожими на своих родных. Но как раз это, к счастью, и более всего нам подвластно, если только мы это осознаем.

Отвлекитесь, насколько сможете. Больше работы. Пусть будет некогда, пусть будет трудно. Мрачные мысли время от времени будут к вам возвращаться — не бойтесь этого. Нет человека, которого такие настроения никогда не посещают. (.)

Не может ножик перочинный создать перо — к перу прижатый, — лишь отточить или сломать.

Родитель детям не причина, не программист, а провожатый в невидимость.

Отец и мать, как я терзал вас, как терзали и вы меня, судьбу рожая… О, если б мы не забывали, что мы друг друга провожаем.

Не вечность делим, а купе с вагонным хламом — сутки, двое, не дольше… Удержать живое— цветок в линяющей толпе — и затеряться на вокзале.

О, если б мы не забывали…

Вы уходили налегке.

Я провожал вас в невесомость и понял, что такое совесть.

Цветок, зажатый в кулаке…

Ответ без вопроса.

…Спрашиваете, что мне добавляет «memento», просите очертить стадии отношения…

Ни в коей мере не исключение — только прояснение очевидностей.

Первый детский ужас: «Мама, я тоже когда-нибудь умру?»

Мама не ответила. Наверное, это было правильно. Я должен был справиться с этим сам. Странно, однако, долго еще мне не приходило в голову, что КОГДА-НИБУДЬ — и мои родители, и, вероятно, раньше меня… Как почти все дети, я неосознанно разумел, что родители вечны, что они навсегда. Слабому существу страшней потерять опору, чем самого себя. Если вечны родители или хотя бы один из них, то я-то уж как-нибудь… Нужен, как нужен маленькому человечку Вечный Родитель!

Зачем? Чтобы не допустить в сознание мысль о вечном небытии. Знаю теперь, что маленький человечек в этой наивной нужде пророчески прав. Вечные Родители живут в нем самом.

В неощущаемой капсуле детской защищенности мы живем долго, покуда можем… Внутреннее бегство — это ведь не только от смерти. От любой боли и неудобства, от любви, от труда, от стыда, от ревности, от усилия мысли, от благодарности — ото всего. Наипростейшее дело: внутри себя — заслониться, забыть.