Мсье Боша упоминает о том, как ты был встревожен моей болезнью и сколько выказал трогательной заботы обо мне. Я признателен тебе за нее, хотя, вообще-то говоря, это твой долг (…) Прощай и будь уверен, что я всегда буду горячо любить тебя, если ты будешь заслуживать эту любовь, а если нет, тотчас же тебя разлюблю.

Трудно, очень трудно понять, как папа к тебе относится, и что такое "заслуживать".

Помни, что всякая похвала, если она не заслужена, становится жестокой насмешкой и даже больше того — оскорблением. Это риторическая фигура, имя которой ирония: человек говорит прямо противоположное тому, что он думает (…) Тебе снова предстоит взяться за латинскую и греческую грамматики; надеюсь, что к моему возвращению ты основательно их изучишь; но если тебе даже не удастся это сделать, я все равно похвалю тебя за прилежание и память.

Итак, значит, если тебе что-то не удается, папа имеет право тебя высмеять и оскорбить?..

Ты так хорошо вел себя в воскресенье у м-ра Бодена, что тебя нельзя не похвалить.

Это правда или риторическая фигура?..

Умей и впредь заслуживать похвалу человека, достойного похвалы. Пока ты будешь стараться этого достичь, ты получишь от меня все, что захочешь, а как только перестанешь, больше ничего уже не получишь.

А если будешь стараться и все равно ничего не выйдет?..

Обещания твои очень меня радуют, а исполнение их, которого я от тебя жду, порадует еще больше. Ты несомненно знаешь, что нарушить свое слово — безрассудство, бесчестие, преступление.

Тогда лучше не давать слова, не обещать. Но ведь папа требует, папа так требует обещаний…

Мне хочется, чтобы даже в питч и крикет ты играл лучше любого другого мальчика во всем Вестминстере.

…может ли быть больше удовольствия, чем иметь возможность всегда и во всем превзойти своих сверстников и товарищей? И равным образом возможно ли придумать что-либо более унизительное, чем чувствовать себя превзойденным ими? В этом последнем случае ты должен испытывать больше сожаления и стыда, ибо всем известно, какое исключительное внимание было уделено твоему образованию и насколько у тебя было больше возможностей, чем у твоих сверстников.

Но это же немыслимо, это до отчаяния безнадежно. Превзойти Билли, превзойти Джонни, превзойти всех! Что делать, что?..

А вот что: отключиться. Удрать! И от грамматик, и от танцев, и от крикетов и питчей, пропади они пропадом, и от мсье Боша, и от…

И от себя.

Забыться, уплыть, уплыть и забыться…

С теплым куском пудинга в кармане опять топает на Монмут-стрит, улицу старьевщиков, в лавку хромого заики Сиверса, где за рядами бокастых бокалов, брутальных бронзовых статуэток, позеленелых подсвечников, истресканных питейных рогов, дырявых шкатулок и прочей рухляди, в полутемном углу, в большом светло-мутном аквариуме…

Рыбки — хобби хозяина. С тех пор как Филип случайно увидел их, какая-то неодолимая сила вслечет к ним снова и снова; а Сиверс-то уж, конечно, радуется, не нахвалится, лопочет, что рыбы гораздо умней человеков. Черный Испанец уж тут как тут, танцует, расправив бархатное опахало, а Красная Уния уныло уткнулась в угол, не желает отведать ни крошки, только тожественно-грустно, как знаменем, поводит ало-золотистым хвостом… Часами Филип созерцает своих любимиц, дышит их жабрами, чувствует чешуей, что-то шепчет…

Однажды, после долгих колебаний, он наконец решился…

Ты говоришь очень быстро и неотчетливо, это очень неудобно и неприятно для окружающих, и я уже тысячу раз тебе это старался внушить. Мне часто приходилось видеть, как судьбу человека раз и навсегда решали первые произнесенные им в обществе слова….