Но вот его взгляд упал на монахиню, и он вдруг замер и покачнулся на костылях. Кадфаэль увидел, как застыли и расширились его темные глаза — он неподвижно смотрел перед собой, словно ему явилось видение или он впал в транс, губы его шевельнулись, и почти беззвучно, скорее выдохнув, он медленно произнес чье-то имя. Почти беззвучно, но все же не совсем. И Кадфаэль услышал.

Веря и не веря, пронзенный одновременно болью и радостью, позабыв обо всем на свете, как если бы он был одержим религиозным экстазом, брат Хэлвин шепотом произнес: «Бертрада!»

Когда он впервые мельком увидел ее дочь, его словно что-то кольнуло в самое сердце — тот неясный образ, на миг возникший в проеме двери, показался ему точной копией хранимого памятью оригинала. Но едва Элисенда появилась прямо перед ним в свете факелов, все сходство куда-то подевалось, видение растаяло. Его глазам предстала юная незнакомка. Но вот пробил час и она вновь возникла из небытия и повернулась к нему лицом — о, мог ли он забыть это лицо, так долго и горько оплакиваемое, — и на сей раз сомнений быть не могло.

Так значит, она не умерла! Кадфаэль молчал, мучительно пытаясь найти объяснение этому поразительному открытию. Выходит, Хэлвин искал могилу, которой не было и быть не могло. То злосчастное снадобье, убив дитя, пощадило мать, и она, пережив эту муку и скорбь, уцелела, и была обвенчана с вассалом и давнишним другом семьи ее собственной матери, человеком в летах, и после родила ему дочь, так походившую на нее фигурой и осанкой. И пока ее почтенный супруг пребывал в здравии, она оставалась ему верной женой, но после его кончины простилась с миром и по примеру своего первого возлюбленного ушла в монастырь, избрав тот же орден и взяв себе имя его святого основателя, навсегда связав себя тем же обетом, какой еще раньше принял Хэлвин.

Тогда почему, снова и снова спрашивал себя Кадфаэль и не находил ответа, почему он — он, а не Хэлвин! — увидел в лице девушки в Вайверсе что-то неуловимо знакомое? Кто притаился в темных уголках памяти и упрямо не желал выходить на свет божий? Он, Кадфаэль, никогда прежде не видел ни самой девушки, ни ее матери. Кто бы ни обнаружил себя в чертах Элисенды в тот миг, когда он встретился с ней глазами, и кто потом скрылся за завесой неузнаваемости, это во всяком случае не была Бертрада де Клари.

Все эти мысли, как в котле, вскипели в его голове, когда из тени западной галереи навстречу матери в церковный сад вышла Элисенда. На ней не было еще монашеского одеяния — все то же платье, в каком накануне она сидела за столом в доме брата. Она была бледна и печальна, но, видно, здесь, в благодатной монастырской тишине, вдали от любого и всяческого принуждения, в неторопливом течении времени, когда у нее наконец появилась возможность и самой обо всем поразмыслить, и внять доброму совету, она понемногу стала отходить душой.

Мать и дочь шли навстречу друг другу, их длинные, до земли, платья оставляли на мокрой серебристо-зеленой траве две темные полосы. Поравнявшись, они не спеша вместе направились к той двери, откуда вышла Элисенда, чтобы там присоединиться к сестрам и проследовать за ними к заутрене. Они удалялись, еще мгновение и они исчезнут — и на мучительный вопрос никто не даст ответа, и тайна останется лежать за семью печатями, и никто ему ничего не объяснит! Хэлвин все стоял, пошатываясь, повиснув на своих костылях, словно на него столбняк нашел и язык присох к небу: он понимал, что снова теряет ее — если уже не потерял. Женщины почти достигли дорожки вдоль западной галереи. Его охватило такое тоскливое отчаяние, что, казалось, в душе вот-вот что-то оборвется, лопнет, точно не выдержавшая напряжения струна.