— Мы не сможем тронуться в путь сегодня, — сказал Хэлвин.

— И не надо. Наберись терпения, побудь тут, — ответил ему Кадфаэль. — Я попробую получить аудиенцию у матери аббатисы.

Аббатиса Фарвеллская, призванная епископом де Клинтоном из Ковентри возглавить его новую обитель, была пухленькая, кругленькая, про таких говорят «пампушечка», с полным румяным лицом и проницательным взглядом черных глаз: в нем читалось умение мгновенно взвешивать и оценивать все, что попадает в поле зрения, и чувствовалась убежденность в справедливости этой оценки. Она сидела, непреклонно выпрямив спину, на скамье без подушек в своей небольшой, скромно обставленной комнате, и при появлении Кадфаэля закрыла лежавшую перед ней книгу.

— Добро пожаловать, брат, мы к вашим услугам. Сестра Урсула уже доложила мне, что вы монахи бенедиктинской Шрусберийской обители святых Петра и Павла. Я намеревалась пригласить тебя и твоего спутника отобедать со мной сегодня и, раз уж ты здесь, делаю это от всей души сейчас. Однако я слышала, ты опередил меня и сам просил дозволения встретиться со мной. Полагаю, не без причины. Присаживайся, брат, и поведай мне о своем деле.

Кадфаэль сел на скамью, прикидывая мысленно, насколько откровенным он может быть с ней. Она несомненно обладала даром угадывать, что было недоговорено, но, с другой стороны, кажется умела хранить тайну и не стала бы посвящать других в то, о чем догадалась сама.

— Я пришел, чтобы просить тебя, преподобная мать аббатиса, разрешить свидание моему спутнику, брату Хэлвину, и сестре Бенедикте.

Он видел, как подскочили вверх ее брови, но маленькие умные глаза смотрели по-прежнему невозмутимо.

— В молодые годы, — объяснил Кадфаэль, — они были близко знакомы. Он состоял на службе у ее матери, они жили в одном доме, под одной крышей, юноша и девушка, ровесники — ну и, конечно, влюбились друг в друга. Но ее мать наотрез отвергла просьбу Хэлвина отдать девушку ему в жены и сделала все, чтобы разлучить их. Хэлвина отстранили от службы и запретили видеться с девушкой, а саму ее выдали замуж за того, кому ее семья больше благоволила. Ее дальнейшая жизнь тебе, конечно, известна. Хэлвин же поступил в нашу обитель, движимый, не исключаю, ложными побуждениями: отчаяние — плохой поводырь для того, кто становится на стезю духовной жизни; но не тебе мне об этом рассказывать, таков путь многих, кто после снискал уважение и почет своим преданным служением господу и стал достойнейшим сыном или дочерью своей обители. Таков путь брата Хэлвина. Таков, ничуть не сомневаюсь, и путь Бертрады де Клари.

Он заметил, как при звуке этого имени в ее глазах вспыхнули искорки. О своих подопечных она знала все или почти все, но если ей и было известно об этой женщине больше, чем он рассказал, она не выдала себя ни словом, ни жестом и спокойно выслушала его до конца.

— Боюсь, — заметила она, — что история, которую ты мне поведал, может в скором времени повториться уже в другом поколении. Обстоятельства, правда, несколько иные, но развязка может быть той же. Так что лучше заранее подготовиться и подумать, как нам поступить.

— Да, это я тоже понимаю, — закивал Кадфаэль. — И ведь тебе уже пришлось принять какое-то решение, не так ли? С той ночи, когда девушка, не помня себя, постучалась в вашу обитель, прошло достаточно времени. В Вайверсе такой переполох поднялся — там, поди, второй день никто покоя не знает, с ног сбились, ищут ее по всей округе…

— Не думаю, не думаю, — мягко остановила его аббатиса.