— Бертрада! — крикнул Хэлвин со страхом и мольбой.

Этот крик, гулким эхом метнувшись от стены к стене, достиг их ушей, и, вздрогнув, они в недоумении обернулись и посмотрели в сторону церковной двери. Хэлвин с усилием вырвал себя из тягостного оцепенения и, забыв про всякую осторожность, ринулся вперед, напрямик через садик, увязая костылями в мягкой, податливой земле.

Напуганные видом незнакомого мужчины, который, раскачиваясь и спотыкаясь, решительно к ним устремился, женщины инстинктивно отпрянули, но после, заметив, что он одет в монашеское платье и к тому же увечен, они из сострадания остановились и даже сами сделали несколько шагов ему навстречу. В тот миг ими двигала простая жалость к калеке. Но как все изменилось в следующую минуту!

Он так спешил, что, немного не дойдя до них, вдруг споткнулся и непременно упал бы, если бы девушка, добрая душа, не подскочила поддержать его. Он буквально рухнул в ее объятья и чуть не повалил ее вместе с собой наземь — несколько долгих мгновений они балансировали, прижавшись щекой к щеке, и Кадфаэль увидел рядом их лица — на обоих смешались испуг, волнение, недоумение и растерянность.

Наконец он получил долгожданный ответ. Теперь он знал все, все за исключением одного — какая неистовая злоба, какая смертельная обида может заставить человека так низко, так жестоко обойтись с себе подобным? Но и этому вопросу, он чувствовал, недолго оставаться без ответа. В этот миг, когда пелена окончательно спала с ее глаз, Бертрада де Клари, поглядев прямо в лицо незнакомцу, вдруг поняла, кто перед ней, и воскликнула: — Хэлвин!

И все, больше ничего, остальное позже, а пока говорили только глаза — и в них светилось узнавание, признание былых ошибок, былых страданий, всю глубину которых они постигли лишь в этот миг, и оттого глаза наполнились обидой и болью, но мимолетную горечь тут же смыло потоком бесконечной благодарной радости. И пока они все трое в молчании взирали друг на друга, со стороны дортуара донесся негромкий звон, призывавший сестер к заутренней службе, и значит, сейчас они одна за другой начнут спускаться по лесенке и затем все вместе проследуют в церковь.

Что ж, остальное придется отложить на потом. Задержавшись на Хэлвине взглядом, словно все еще недоумевая, сон это или явь, мать и дочь поспешили к сестрам и, отвечая на приветствия, влились в процессию монахинь. Тогда Кадфаэль покинул крыльцо, где он стоял все это время, выступил вперед, взял Хэлвина под локоть и повел его, тихонько, ласково, как ребенка, вставшего среди ночи с постели, да так и застывшего во сне, — назад в отведенные им покои.

— Она жива! — в который раз произнес Хэлвин, сидя на краешке кровати неподвижно и очень прямо. Снова и снова он возвращался мыслями к дарованному ему чуду и от избытка чувств восклицал, не то вознося благодарственную молитву, не то просто давая выход безудержному ликованию: — Она жива! Меня обманули, обманули! Она не умерла!

Кадфаэль не проронил ни единого слова. Для откровенного разговора о том, что стояло за этим поразительным открытием, время еще не пришло. Пока в потрясенной душе Хэлвина не было места ничему, кроме до краев заполнившей ее радости, что Бертрада жива и здорова и нашла себе тихое, безопасное пристанище — она, чью безвременную кончину он столько лет оплакивал, не находя себе оправдания; и к этой радости примешивалось недоумение и горькая обида за то, что его так долго держали в неведении, обрекли на пожизненную скорбь.

— Я должен поговорить с ней, — сказал Хэлвин. — Я не могу уйти, пока не поговорю с ней.

— Конечно, — поговоришь, — успокоил его Кадфаэль.

Иначе и быть не могло, все должно наконец разъясниться.