— Хорошо, — недовольно ответил Никандров. А у Игоря Владимировича вдруг поднялось настроение, и дальше он вел заседание дирекции в своей обычной манере, стремительно и весело. И когда все разошлись, он распахнул несколько створок стеклянной стены и стал шагать вдоль нее взад и вперед, с удовольствием ощущая свежесть вечернего воздуха, колеблющего желтый шелк занавеси.

Эта просьба городского Дворца пионеров спроектировать автомобильчики для детского автодрома открывала кое-какие перспективы. Вряд ли министерство будет возражать против такого дела, пусть даже и платить им нечем за проект, этим пионерским организациям, — Игорь Владимирович прикидывал, не удастся ли сразу расширить работу. Может быть, не только детский автомобиль, но и коляска для инвалидов, а там — чем черт не шутит? — и массовый микроавтомобиль. Значит, надо создавать группу, а она — вот она, готова… Нет, определенно, в этом автомобильчике что-то было. Игорь Владимирович уже предчувствовал, понимал, что есть возможность каким-то образом (да, непросто, совсем непросто будет) связать проект детского автомобильчика с работой Григория Яковлева. «Рановато меня в предатели записывать», — весело подумал он и тут же снова почувствовал обиду, вспомнил утренний разговор, набычившегося Григория, жестяной голос жены…

Игорь Владимирович сел за письменный стол, настроение снова испортилось. Какие у них основания не верить ему, особенно у Григория? Да, он, Игорь Владимирович Владимиров, боится поражения, он хочет увидеть этот автомобиль живым, — может быть, последний автомобиль в своей жизни. Он считает этот автомобиль своим, — есть у него такое право. И если бы не он, Владимиров, то не был бы Гриша Яковлев инженером-конструктором (ведь так, действительно, если только быть объективным), работал бы себе на заводе, ну, стал бы начальником цеха — поток, автоматические линии… Карбюратор — не машина, только деталь. Кто увидел в том гаражном слесаре настоящего конструктора? Кто перетащил того инженера, уже погрязшего в заводской текучке, в институт? Он даже идти не хотел (понятно, конечно, — он до сих пор, кажется, любит ее…), один труд переломить его упрямство чего стоил!

Игорь Владимирович начал волноваться, и сразу же больной желудок напомнил о себе легкой болью под ложечкой. Он выдвинул ящик стола, достал пузырек и рюмку, накапал желудочных капель, долил водой из графина и, морщась, выпил. Пожалел, что до конца работы остался всего какой-нибудь час. Он очень не любил показывать свое недомогание жене, а она сразу догадывалась по лицу, что у него болел желудок. Большой привычный кабинет казался сейчас неуютным. Он снова сел за стол, подперся рукой.

…Да, уговорить Григория уйти с завода было непросто. Еще только был издан приказ об организации отраслевого института, и лишь неофициально сказали Игорю Владимировичу, что его прочат директором, а он уже позвонил Грише и предложил снова работать вместе.

Голос Григория в телефонной трубке смешивался с шумами цеха: воем станков, дребезжанием листовых заготовок.

— Не знаю, — неохотно ответил Яковлев, выслушав короткое предложение Игоря Владимировича, и снова в трубке был лишь заводской шум.

— Ну, это не ответ, и вообще — не телефонный разговор. Надо встретиться и поговорить.

— Привык я уже здесь, — глухо сказал Григорий.

Игорь Владимирович представил себе, как он стоит в стеклянной выгородке мастера посреди монтажного участка, где машины оснащают опытными карбюраторами, стоит, упрямо склонив голову, и сжимает губы в жесткую прямую черту, и вдруг понял, что он соскучился по Григорию, которого не видел почти полгода.