— При такой выпуклости уже могут возникать искажения.

— А-а, — Жорес тряхнул лохматой головой, — никаких искажений не возникнет, потому что не будет такого автомобиля живьем. Это так, чтоб руку не свело от всего этого, — он кивнул на исчерченный ватман перед собой. Яковлев ничего не разобрал в путанице жирных и слабых линий. Прямо на листе лежала крупная прямая трубка, часть пепла высыпалась на бумагу, тут же, среди остро очиненных толстых карандашей, валялся небольшой кожаный кисет.

— У меня к тебе разговор, — сказал Григорий, погладив стекло, прикрывавшее эскиз.

— Разговор? — настороженно переспросил Синичкин.

— Да, — твердо сказал Яковлев; он уже не сомневался, что Жорес именно тот дизайнер, который нужен ему.

— Ну пойдем, покурим, — Синичкин взял трубку, кисет и поднялся.

Они прошли по коридору и свернули в небольшой вестибюль, в котором начинались шахты двух грузовых лифтов и были ворота, выходящие во двор мастерских. Здесь тускло светила слабая лампа в мутно-грязном колпаке толстого стекла, на цементном полу стояли два жестких деревянных дивана и тяжелая фаянсовая урна. Место это в институте издавна звалось «Гайд-парком», здесь, под сигарету, обсуждались новинки специальной литературы, статьи «Литературной газеты», выносились суждения о диссертациях, хоть и неофициальные, но подчас более близкие к истине.

Жорес сел на диванчик, выколотил о край зазвеневшей урны трубку, стал набивать ее из кисета: лицо его в тусклом свете было серьезным, сосредоточенным. Яковлев достал сигарету.

— Да вот. — Яковлев чиркнул спичкой, затянулся. — Автомобиль нужно сделать. — Он чуть помедлил. — Вроде твоего «Колобка».

Жорес не ответил, только посмотрел снизу вверх прищуренными глазами; с трубкой в зубах лицо его казалось насмешливым. И Яковлев, теряя уверенность и понимая, что допускает оплошность, что не так надо начинать этот разговор, заторопился:

— Понимаешь, мы давно работаем. Сначала изучали историю, попытались прогнозировать развитие. Требования составили. Теперь уже есть и техзадание, и главные компоновочные решения, даже — агрегаты и двигатель… В общем, теперь нужен художник — без него дальше нельзя. Но пока это…

— Самодеятельность? — прервал его Жорес, попыхивая трубкой. По голосу нельзя было понять, насмешлив он или серьезен.

— Да, самодеятельность, — чуть резковато ответил Яковлев, разозлившись на себя за торопливую неуверенность.

— Знаешь, сколько я занимался самодеятельностью? Почти всю жизнь. — Синичкин невесело усмехнулся.

— Есть надежда, что откроют тему. Директор знает о работе, обещал поддержку. — Яковлев снова почувствовал неловкость, на этот раз оттого, что сказал неправду, вернее, не совсем правду, ибо позицию Владимирова воспринимал иначе. И медленно добавил: — Но нужно самим поднажать на него.

Жорес по-прежнему дымил своей трубкой и, казалось, не был заинтересован разговором.

— Ну а кто в группе? — спросил он небрежно. Слова от зажатой в зубах трубки цедились медленно и нечетко.

— Валя Сулин, я и Алла Синцова.

— Это — жена директора?

— Да. — Яковлеву был неприятен этот вопрос.

— Она чем занимается?

— Подвеской.

— А ты — главный? — Жорес еще сильнее прищурился.

— Как будто.

— Ну и что это за автомобиль? Понимаешь, если «классик», то я — пас. Да и вообще, обрыдла мне самодеятельность… Так что ты не сердись, — Жорес, словно извиняясь, развел руками.