Чтобы шумом трактора не испугать лошадей, Тремьен дождался, пока они благополучно минуют переезд; только затем на приличном расстоянии последовал за своими питомцами. Потом наши пути разошлись — всадники на лошадях повернули вправо, мы же начали вскарабкиваться на холм, двигаясь в сторону горизонта, медленно выползающего из темноты в слабых лучах восходящего светила. Сквозь порывы ветра Тремьен успел поведать мне, что тихое и спокойное утро в низинах к востоку и западу от Беркшира и Уилтшира это такая же редкость, как честный грабитель. День, тем не менее, прояснялся — бледно-серое небо, очищаясь от облаков, начинало прозрачно синеть над грядой заснеженных холмов.

Когда Тремьен заглушил двигатель, кругом воцарилась заповедная, проникающая в самую душу тишина; возникло такое чувство, что этот покой, это уединение царят здесь уже тысячи лет и что открывшийся нашему взору пейзаж существовал в этом своем первозданном виде еще задолго до появления на Земле человека.

Мои возвышенные размышления прервал голос Тремьена, прозаически сообщившего, что если бы мы не остановились, а подъехали к следующей бровке, то оказались бы рядом с системой препятствий и барьеров тренировочного поля. Сегодня, добавил он, предусмотрен только галоп вполсилы на всепогодной дорожке. Мы направились к небольшой, покрытой снегом насыпи, с которой хорошо была видна длинная темная лента свободной от снега земли, лента, сбегающая куда-то вниз и исчезающая из поля зрения на каком-то витке у подножия холма.

— Они будут двигаться по направлению к нам, — пояснил он. — Всепогодная дорожка покрывается деревянной стружкой. Впрочем, может быть, я говорю об известных вам вещах?

— Нет, — заверил я. — Рассказывайте обо всем, пожалуйста.

Он уклончиво и неопределенно хмыкнул в ответ, затем поднял мощный бинокль — мне подумалось, что в бинокль с таким увеличением вполне можно разглядеть душу наездника. Я обратил свой взор туда же, куда и он, однако мне с большим трудом удалось наконец рассмотреть три тени, движущиеся по темной дорожке. Казалось, прошла уйма времени, прежде чем они приблизились к нам, однако на самом деле медленный бег был лишь иллюзией. Как только лошади подскакали ближе, их скорость стала очевидной — напряженная работа мускулов и бешеный стук копыт.

В два или три проезда всадники проскакали мимо нас.

— Две лошади из этой группы принадлежат Фионе, — комментировал Тремьен, не отрывая бинокля от глаз и наблюдая за очередной парой гнедых, мчавшихся мимо нас. — Тот, слева, из этого заезда — Заводной Волчок: мой призер в Гранд нэшнл.

С интересом я смотрел на эту живую гордость конюшен, я даже немного подался вперед, чтобы лучше видеть, как неожиданно услышал какое-то беспокойное сопение, а затем голос Тремьена:

— Какого черта?..

Я взглянул вниз, туда, куда был направлен бинокль, однако кроме трех лошадей очередного заезда — двух впереди и одной сзади — ничего не заметил; только когда они приблизились почти вплотную, мне стала ясна озабоченность Тремьена: лошадь, идущая последней, была без всадника.

Лошади проскакали и начали переходить на шаг.

— Дерьмо, — в сердцах ругнулся Тремьен.

— Сбросила наездника? — будничным голосом спросил я.

— Без сомнения, — пробасил Тремьен, не расставаясь со своей оптикой и вглядываясь в даль. — Но это не моя лошадь.

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду то, — громыхал Тремьен, — что это не моя лошадь. Вы только взгляните. У меня нет таких попон. К тому же лошадь без седла и уздечки. Разве вы не видите?

Я взглянул, причем взглянул с учетом его слов, и только тогда все разглядел. У лошадей Тремьена были попоны желтовато-коричневого цвета с красными и голубыми горизонтальными полосами, и сшиты они были так, чтобы, укрывая бока и круп, оставлять ноги свободными.