Тремьен вышел в прихожую.

— Ди-Ди, — крикнул он. — Кофе.

Он вернулся на кухню, уселся за стол и начал трапезу, жестом приглашая меня составить ему компанию, что я и сделал. В этот момент в дверях появилась светлая шатенка, в джинсах и огромном сером, доходящем ей до колен свитере.

— Ди-Ди, — с набитым ртом промычал Тремьен, — это Джон Кендал, мой писатель. Ди-Ди — моя секретарша: — Это уже было обращено ко мне.

Я вежливо поднялся, на что мне было сухо, без тени улыбки, предложено сесть. Я смотрел, как она подходит к плите приготовить себе кофе, и по первым моим впечатлениям она напоминала кошку — мягкой походкой, грациозностью движений, поглощенностью собой.

Тремьен смотрел, — как я наблюдаю за ней, и на его губах играла улыбка — он явно развлекался.

— Вы поладите с Ди-Ди, — уверил он меня, — я же без нее просто не могу обходиться.

Ди-Ди никак не отреагировала на комплимент, а только присела на краешек стула с таким видом, будто вот-вот должна уйти.

— Обзвони владельцев конюшен и спроси, не пропадала ли у них лошадь, — распоряжался Тремьен. — Если кто-нибудь паникует, то передай, что лошадь у меня. Жива и здорова. Мы дали ей воды и корма. Кажется, она всю ночь гуляла по Даунсу.

Ди-Ди кивнула.

— Мой джип в канаве на южном подъезде к магистрали А34. Мэкки не справилась с управлением, и машина перевернулась. Пострадавших нет. Позвони в гараж, пусть его выудят.

Ди-Ди кивнула.

— Джон, — повернул он ко мне голову, — будет работать в столовой. Какой бы материал он ни попросил, дай ему; о чем бы ни спросил — ответь.

Ди-Ди кивнула.

— Договорись с кузнецом, чтобы явился и подковал двух лошадей, потерявших сегодня во время утренней проездки подковы. Подковы конюхи нашли, новых нам не надо.

Ди-Ди кивнула.

— Если меня не будет, когда придет ветеринар, попроси его, чтобы после того жеребенка он осмотрел Поплавка. У этой лошадки что-то неладно с голенью.

Ди-Ди кивнула.

— Проследи, чтобы возчики вовремя доставили сено. Наш запас на исходе. Никаких оправданий насчет снежной погоды не принимай.

Ди-Ди улыбнулась, и ее треугольное личико вновь напомнило мне о семействе кошачьих, но не о домашних кисках, а о более крупных представителях. Мелькнула даже мысль о выпущенных когтях.

Тремьен, доев тост, продолжал отдавать отдельные мелкие распоряжения, которые Ди-Ди, как мне показалось, с легкостью запоминала. Когда словесный поток Тремьена иссяк, она подхватила свою кружку и, сказав, что допьет кофе в конторе, поскольку дела не терпят отлагательств, удалилась.

— Абсолютно надежная, — сказал Тремьен, глядя ей вслед. — Добрый десяток тренеров, будь они неладны, пытались переманить ее у меня. — Он понизил голос. — А какой-то дерьмовый жокей-любитель обошелся с ней просто по-свински, втоптал ее в грязь. Она до сих пор не может этого пережить. Мне приходится это учитывать. Если заметите, что она плачет, то дело как раз в этом.

Такое неподдельное сочувствие поразило меня, и я был вынужден признать, что следовало бы раньше понять, сколько нераспознанных пластов лежат в основе этого человека, скрываясь за резкими манерами, громовым голосом и непреклонностью в решениях. И речь даже идет не только о его любви к лошадям, не только о его стремлении к самовыражению, не только о его неприкрытом восхищении Гаретом, а в большей степени о каких-то подспудных личностных ценностях, к которым, возможно, мне удастся прикоснуться, а возможно, и нет.

Следующие тридцать минут опять ушли на телефонные переговоры: звонил он, звонили ему; позже я понял, что это самое напряженное время дня у тренеров — единственный промежуток, когда можно застать их дома.