— Не убеги она, были бы у нее неприятности?

Тремьен усмехнулся.

— От меня, несомненно. Я бы уволил ее, но она исчезла до того, как я узнал, что анализ дал положительный результат. Обычная практика — большинство лошадей, выигравших скачки, обследуют на допинг.

Он замолчал, уселся в кресло с противоположной от меня стороны стола и начал в задумчивости рассматривать кипу вырезок.

— Знаете, любой на моем конюшенном дворе мог бы это сделать. Или сам Нолан, хотя за каким лешим ему это надо было делать? В любом случае, — он пожал плечами, — это часто случается. Методика проведения анализов в настоящее время очень хорошо разработана. Слава богу, сейчас после получения положительного результата уже автоматически не ставится вопрос о дисквалификации тренера, ведь наличие стимулятора можно объяснить чистой случайностью. Но риск всегда присутствует. Это дамоклов меч для каждого тренера. Риск халатности. Риск прямой диверсии. Приходится принимать всевозможные меры предосторожности и уповать на Бога.

— Если хотите, я включу эти ваши рассуждения в книгу.

Он оценивающе взглянул на меня.

— Все-таки я заполучил хорошего писателя, не так ли?

Я покачал головой.

— Вы заполучили писателя, который постарается сделать все, что в его силах.

Тремьен улыбнулся с оттенком удовлетворения.

После завтрака (бутерброды с мясом) мы вновь приступили к работе. На сей раз я записывал историю его отрочества, историю тех лет, что он провел вместе со своим эксцентричным папочкой.

Казалось, Тремьен не испытывает никакого чувства обиды за былые унижения; он с легкостью парил над всеми этими психологическими нюансами. Он откровенно рассказывал о том, как работал чистильщиком сбруй и упряжей в одном семействе охотников на лис в графстве Лестершир, а годом позже — конюшенным мальчиком у какого-то ватерполиста в Аргентине.

— Но это же злоупотребление детским трудом, — протестующе заметил я.

Тремьен беззаботно улыбнулся.

— Меня не сделали педерастом, если вы это имеете в виду. В конечном счете отец разыскал меня, привез домой, отобрал заработанные деньги, а когда я возразил, что это, дескать, несправедливо, взял палку и врезал мне пару раз. Да, явно несправедливо, но отец сказал, что это послужит мне хорошим уроком и я навсегда запомню, что не все в этой жизни справедливо. «Никогда не рассчитывай на справедливость» — его слова. Но вам повезло: я не буду вколачивать эту сентенцию в вас палкой.

— А платить будете?

Он от души рассмеялся.

— У вас есть Ронни Керзон, он приглядит за этим. А вас отец когда-нибудь лупил? — с любопытством спросил он. Улыбка не сходила с его лица. Тремьен явно забавлялся.

— Нет, он не признавал это воспитательное средство.

— Я тоже, слава богу. В жизни не поднял руку ни на Гарета, ни на Перкина. Не мог. Я всегда помню, что это такое и как я себя чувствовал после побоев. Впрочем, папаша все-таки взял меня потом с собой в Аргентину, и мы объездили весь свет. Я повидал то, чего не видели большинство английских мальчиков. Конечно, я пропустил много школьных занятий. Отец был ненормальным, в этом я не сомневаюсь, но именно он дал мне бесценное образование. Я ни о чем не жалею.

— У вас очень цепкий ум.

— Конечно, — кивнул он. — В жизни он необходим.

Да, в жизни он необходим, размышлял я, но где его взять, если ты с ним не родился, цепкий ум — это не правило для всех. Многие дети явно растерялись бы там, где Тремьен только приобретал и процветал.

Я все больше начинал ощущать себя в этой семье как дома, возросло также чувство симпатии к Тремьену.