Она замолчала и рассмеялась.

— Не говорите Тремьену. Не говорите Перкину. Я немного подожду, чтобы убедиться наверняка. Но я уверена. Этим объясняются многие странные ощущения, которые я испытывала на прошлой неделе, например зуд в сосках. Мои гормоны, должно быть, бунтуют. Не могу этому поверить. Мне кажется, я взорвусь.

Я подумал, что никогда раньше не видел такой неподдельной радости, и был чрезвычайно рад за Мэкки.

— Вот это открытие! — продолжала она. — Будто глас ангельский… если это не богохульство.

— Повремените с окончательным выводом, — осторожно сказал я.

— Не будьте глупеньким. Я знаю. — Неожиданно она опустилась на землю: — Тремьен, должно быть, сходит с ума, что нас нет.

— Я поскачу к нему и скажу, что вы нездоровы и должны возвращаться домой.

— Нет, ни в коем случае. Я в порядке. Никогда в жизни не чувствовала себя лучше. Все великолепно. Подсадите меня.

Я сказал, что ей необходим отдых, но она категорически отказалась. В конце концов мне пришлось уступить ее настойчивости — я аккуратно приподнял свою спутницу и усадил в седло, сам же вскарабкался на широкую спину Обидчивого. Как ни в чем не бывало она натянула поводья и, оглянувшись, чтобы убедиться, следую ли я за ней, средним кантером поскакала по дорожке. Я присоединился к ней, надеясь, что весь путь мы будем выдерживать этот темп, но, как только я догнал ее, она немедленно увеличила скорость; осадить коня у меня не хватило бы опыта — мог бы запросто вылететь из седла, поэтому, прижав руки к холке Обидчивого, как учила Мэкки, я понесся вслед, положившись на удачу.

Под конец Мэкки пустила свою лошадь быстрым галопом, и именно на такой скорости мы проскакали мимо Тремьена. Я был абсолютно уверен, что Тремьен не покинул своей наблюдательной площадки и смотрит на нас, хотя даже боковым зрением я его не видел, поскольку полностью сосредоточился на том, чтобы не потерять равновесия, не выпустить поводьев и не прозевать какого-нибудь препятствия прямо перед собой.

Обидчивый, слава Всевышнему, замедлил бег сразу же, как это сделала лошадь Мэкки, и остановился в весьма естественной манере без всякого намека сбросить седока, будь то в пятницу или в какой другой день. Бездыханный и в то же время возбужденный, я подумал, что еще одна или две такие пробежки, и я запросто сыграю в ящик прямо с широкой спины Обидчивого.

— Где вас черти носили? — обратился ко мне Тремьен сразу же, как только подошел к участникам пробежки. — Я уж подумал, что у вас душа ушла в пятки и вы решили не рисковать.

— Мы просто разговаривали, — вмешалась Мэкки.

Тремьен взглянул на ее сияющее в данный момент лицо и, вероятнее всего, сделал неправильный вывод, но комментировать это никак не стал. Он велел всем вернуться назад, спешиться и остальной путь идти пешком, держа лошадей на поводу, — словом, все как обычно.

Мэкки, заняв свое место во главе смены, попросила меня быть замыкающим и проследить за тем, чтобы никто не отстал. Я так и сделал. Трактор Тремьена тарахтел где-то далеко позади.

Громко топая, он вошел на кухню как раз в тот момент, когда я доставал из буфета апельсиновый сок, и без какой-либо преамбулы требовательно спросил:

— О чем вы разговаривали с Мэкки?

— Она сама вам расскажет, — улыбнулся я.

— К Мэкки «вход воспрещен», — воинственно вскинулся Тремьен.

Я отложил банку с апельсиновым соком и выпрямился, не совсем, впрочем, зная, что ответить.

— Если вас интересует, нравится ли мне Мэкки, — начал я, — то я отвечу: да, она восхитительная женщина, но «вход воспрещен», согласен. Мы не флиртовали, просто болтали, или назовите это как вам больше нравится.