Покореженный джип отправили на свалку. За заменой, подержанным, но вполне пригодным «лендровером», нужно было ехать в Ньюбери. Тремьен хотел, чтобы я поехал туда вместе с ним на «вольво», а затем пригнал новую машину обратно в Шеллертон.

— Вез всяких разговоров, — согласился я.

Индустрия скачек вновь набирала темп, уже в среду открывался ипподром в Виндзоре. Тремьен заявил к скачкам четырех своих лошадей и желал, чтобы я отправился туда вместе с ним и полюбовался на результаты его работы.

— С удовольствием, — ответил я.

Еще он сказал, что собирается вечером пойти к друзьям поиграть в покер, и спросил, не смогу ли я приглядеть за Гаретом.

— Разумеется, — сказал я.

— Он вполне взрослый и может сам о себе позаботиться, но… вот…

— В компании веселее. Всегда лучше, когда кто-то рядом.

Он кивнул.

— Всегда к вашим услугам, — заверил я его.

— Ди-Ди считает, что мы злоупотребляем вашей любезностью, — прямо заявил он. — Это так?

— Нет, — удивился я. — Мне нравится то, что я делаю.

— Кухарка, нянька, бесплатный шофер, бесплатный конюх?

— Вполне подходит.

— Вы имеете право отказаться, — неуверенно промычал он.

— Как только мне надоест, я сразу же извещу вас. Что до настоящего момента, то мой статус меня вполне устраивает, мне приятно быть полезным. О'кей?

Тремьен кивнул.

— К тому же это помогает мне лучше узнать вас. Для нашей книги.

Впервые за все время нашего знакомства я заметил на его лице слабую тень беспокойства — он, видимо, не хотел выставлять всего себя напоказ толпе, хотя я и не собирался раскрывать каких-либо секретов без его на та соизволения. Меня пригласили не для того, чтобы я все кругом вынюхивал, а затем забавлял публику жареными фактами; от меня требовался всесторонний портрет человека, подтверждающий неукротимую жажду жизни. Можно, конечно, упомянуть об одной или двух бородавках, но нельзя выпячивать самые незначительные огрехи.

День катился по намеченному курсу; кроме того, по дороге в Ньюбери Тремьен пронесся галопом по своим постъюношеским годам и поведал о своем знакомстве с тотализатором (естественно, с подачи отца). Он поведал, что отец советовал ему делать максимальные ставки, поскольку в ином случае не почувствуешь ни радости победы, ни горечи поражения.

— Отец был, естественно, прав, — говорил Тремьен. — Но я более осмотрителен. Я играю в покер, беспокоюсь о своих лошадках, делаю скромные ставки, немного выигрываю, немного проигрываю — мой пульс от этого не скачет. Я знаю некоторых владельцев, которые во время забегов бледнеют и трясутся. Их вот-вот хватит кондрашка от неуверенности, выиграют они крупную сумму или все проиграют. Мой папаша был из этой породы, я же подобного не понимаю.

— Вся ваша жизнь — тоже азартная игра, — сказал я.

На секунду он застыл в недоумении.

— Вы подразумеваете мою тренерскую работу? Здесь вы правы. Когда победил мой Заводной Волчок, я дрожал от восторга, но ведь и горечи поражений я тоже испытал немало. Так что можно сказать, что я в большей мере делаю ставку на свой душевный покой, чем на денежный выигрыш.

Я записал этот пассаж. Тремьен, автоматически крутя баранку, покосился на мой блокнот, и я подумал: «Он явно доволен, что эта цитата может попасть в книгу».

Мне это показалось логичным — пусть сам герой напрямую беседует с читателем, я же буду ему лишь немного помогать.

Вечером, когда Тремьен ушел играть в покер, Гарет попросил меня научить его готовить.

Эта просьба поставила меня в тупик.