— А вы уверены, что можете отличить одну лошадь от другой?

— Естественно, если их видишь каждый день.

— А мужчина?

— Мистер Гудхэвен.

Дун поблагодарил их и забрал фотографию. Констебль Рич что-то медленно писал в своем блокноте. Девушки не обращали на него никакого внимания.

Дун спросил их, не было ли у Анжелы Брикел, случаем, собаки.

Заинтригованные девушки ответили, что не было.

— А чем вызван ваш вопрос?

— Рядом был найден собачий ошейник и изжеванный мячик.

— Ни у кого из нас собаки нет и никогда не было, — ответила Тэнси.

Дун поднялся, собираясь уходить, и сказал девушкам, что, если будут новости, пусть они немедленно связываются с ним.

— Какого рода новости? — спросили они.

— Теперь вы знаете, что она мертва, — добрым голосом сказал Дун. — Нам же необходимо выяснить, почему и как это случилось. Это важно для правосудия. Если однажды мертвой найдут кого-нибудь из вас, вы же захотите узнать, что с вами приключилось, не так ли?

— Конечно, — согласились они.

— Что же с ней сталось? — спросила Тэнси.

Дун хотел было погладить ее по голове, но сдержался. Этот жест явно уронил бы его в их глазах. Эти девушки были слишком уж независимы и самоуверенны.

— Прежде нам нужно будет навести некоторые справки, — уклончиво ответил Дун. — Ждите официальных сообщений.

На этом мы и попрощались. Наш дальнейший путь лежал к общежитию неженатых конюхов, рядом с которым располагался коттедж Боба Уотсона.

В отличие от женского обиталище мужчин представляло собой иную картину: никаких горшочков с цветочками, никаких подушек и подушечек — сплошные обрывки газет, пустые пивные банки, порнографические журналы, грязные тарелки и испачканные глиной жокейские сапоги. Роднило их только наличие телевизора с видеомагнитофоном.

Все конюхи уже знали о происшествии, поскольку Боб Уотсон уже успел кому-то из них об этом ляпнуть. Никто из них (так же, как и девушки) не выказал сожаления. И они тоже ничего не смогли добавить к уже известному.

— В седле она была ничего себе, — сказал кто-то, пожимая плечами.

— Да и в кровати, я полагаю, тоже, — брякнул другой.

Конюхи все с первого взгляда признали Гвоздичку, а один попросил инспектора оставить ему фотографию.

— Зачем она вам нужна? — спросил Дун.

— За этой лошадью сейчас хожу я. Мне бы хотелось иметь снимок.

— Сфотографируйте ее сами, — посоветовал ему Дун. — Эта карточка по закону принадлежит родителям покойной.

— Ну, — требовательно спросил он меня, когда мы вышли, — что вы об этом думаете?

— Это ваша задача — думать, — возмутился я.

На его губах промелькнула улыбка.

— Поживем — увидим. Если придет что-нибудь на ум, то сообщите мне. Я готов выслушать каждого, кому будет что сказать. Я не гордый. Любой ответ я не оставлю без внимания. Пусть об этом знают все. Побеспокойтесь об этом.

— Постараюсь.

В нашем доме в Шеллертоне в самый разгар суеты, которая длилась вот уже несколько дней, раздался телефонный звонок. И как бы Дун ни пытался скрыть эту новость, известие о смерти еще одной девушки, связанной с имением Тремьена, стало достоянием всей округи. Отовсюду нахлынули газетчики, требовавшие информации. Ди-Ди вновь и вновь повторяла, что она ничего не знает. Она была уже доведена до слез, когда я наконец забрал у нее телефонную трубку. Вежливо и доброжелательно я сообщил, что не располагаю никакими фактами.

Вся пятница прошла у меня в работе над книгой и в ответах на бесконечные телефонные звонки.