— Что ей было нужно? — удивился Тремьен ее стремительному бегству. — Впрочем, она всегда боялась меня. Этакая мышка.

— Она приходила, чтобы сообщить мне нечто важное. Ей кажется, это должны знать все, — задумчиво ответил я. — И она рассчитывала, что лучше меня рассказать обо всем этом никто не сможет.

— На нее это очень похоже. Что же она сказала?

— Не исключено, что Анжела Брикел была беременна.

— Что? — пустыми глазами уставился на меня Тремьен. — Беременна? Как беременна?

Я объяснил ему, что в ее вещах был найден набор для определения беременности.

— Никто никогда не купит эту штуку, не имея на то достаточных оснований, — пояснил я.

— Действительно, с вами нельзя не согласиться, — поразмыслив, пробасил Тремьен.

— Тем не менее я думаю, что только у вас здесь найдется не менее двух десятков мужчин, да еще бог знает сколько во всем Шеллертоне, не говоря уже о тех, кто вообще имеет какое-то отношение к скачкам, — так что будь она даже дважды беременной и что бы Дун там ни говорил о ее костях — никто вам не скажет, соответствует ли это действительности, к ее смерти это может не иметь никакого отношения.

— Но ведь может и иметь.

— Ингрид сказала, что она, была католичкой.

А это какое отношение имеет к делу?

— Католики против абортов.

На лице Тремьена появилось отсутствующее выражение.

Я переменил тему:

— У Гарри неприятности. Вы слышали об этом?

— Нет. Что за неприятности?

Я рассказал ему об обвинениях инспектора Дуна, а заодно о победе Гвоздички и о признании Льюиса, из которого более или менее можно было судить о том, что он лжесвидетельствовал. В свою очередь, Тремьен смешал себе порцию джина с тоником, которой бы позавидовал сам Гаргантюа, и поведал мне, что у него в Чепстоу был очень паршивый день.

— Один из моих скакунов упал, другой налетел на барьер перед самым финишем и лишил меня победы, когда она фактически была у меня в кармане. К тому же Сэм еще выбил себе большой палец, который чертовски распух, и хотя это не так страшно, он вполне о’кей, однако до следующего четверга я его выпустить не смогу. А это значит, что на понедельник мне придется искать другого жокея. Владельцы же, скажу вам откровенно, подняли такой шум и вой, что пришлось столкнуть их лбами, иначе бы мне самому пришлось полезть на стену.

С этими словами он плюхнулся в кресло, вытянул ноги и уставился на свои галоши.

— Вы собираетесь сообщать Дуну об этом анализе на беременность? — наконец подал Тремьен голос.

— Полагаю, да. Ведь об этом мне сказала Ингрид, на ее совести это лежит тяжким грузом. Если не скажу я, то она найдет кого-то другого, кто сообщит об этом в полицию.

— Это не лучший вариант для Гарри, — вздохнул Тремьен.

— Но и не самый худший.

— Это заявление привнесет мотив. Присяжные верят в мотивы. Гарри не собирается идти в суд.

— Но Нолан же ходил. А при наличии улик Гарри вообще смогут засадить за решетку. Или вы хотите поспорить?

— Анализ на беременность вряд ли послужит исходной уликой, — возразил я. — Ингрид выбросила эту пустую медицинскую Коробку, и нет никаких доказательств, что она вообще существовала; никто не подтвердит, делала ли Анжела такой анализ. Определенных результатов нет, никто не знает, с кем она спала.

— Жаль, что вы не родились адвокатом.

Наш разговор был прерван приходом Мэкки и Перкина, которые заявились на традиционную вечернюю выпивку. Они обменялись мнениями о скачках, но даже победа Гвоздички не смогла развеять нависшей над всеми тоски.