Ирландец подождал, когда к ним присоединится доктор Бар-Эль, а потом сказал:

– Я как сэр Флиндерс Питри. При организации своих раскопок он руководствовался следующим принципом: если сотня разных общин возводит свои поселения на сотне разных холмов, то девять из десяти поставят свое главное здание в северо-западной стороне. Никто не знает почему. Может, из-за заката солнца. Так что, естественно, я склоняюсь к северо-западу.

Он показал на северный край плоской поверхности, откуда перед археологами открывался вид, недоступный с дороги: крутые берега сухого русла, которое на Востоке называется вади и скалистые откосы которого всегда защищали Макор от армий, стремящихся осадить его с севера. Вади было достаточно глубоким, чтобы похоронить в себе обломки со всего холма, – найдись только миллионер, который не пожалел бы денег на такие всеобъемлющие раскопки.

Куллинейн прикидывал, что работа на Макоре займет десять лет и каждый год будет обходиться в 50 тысяч долларов. А поскольку у него пока были средства только на первые пять лет, очень важно было как можно скорее сделать интересную находку. Он знал, что люди, финансирующие археологические раскопки, могут принять решение о выделении дополнительных средств, если их заинтересуют открытия, сделанные в первый же год, однако они могут быстро закрыть свои чековые книжки, если такового не произойдет. Поэтому так важно правильно определить место пробных траншей, ведь потом ему придется провести десять лет, исследуя те разрезы, которые вскроет его команда, а они займут менее 15 процентов всего холма. Cвоей кафедре в Чикаго Куллинейн объяснил следующее:

– По моим научным прикидкам, нам так или иначе придется иметь дело с двадцатью пластами цивилизаций. И вы должны понимать, что мне, дабы снять их все и с научной тщательностью разобраться в каждом, пока мы не доберемся до девственной почвы, потребуется примерно пятьдесят лет. И вот что нам придется сделать: проложить два исследовательских шурфа сквозь все слои. На это уйдет год, но зато потом у нас будет цельное представление о том, что мы имеем. Затем в последующие годы, если у нас будут средства, мы вернемся и будем раскапывать отобранные участки, которые обещают открытия. Но можете мне верить, когда я говорю, что, скорее всего, мы не сможем изрыть весь холм. Мы сможем лишь вскрыть картину того, что там происходило. Для этого мы туда и направляемся.

– Разве не является самым важным место, где вы проложите первые траншеи? – спросили его члены кафедры.

– Над этим я и буду потеть следующие шесть месяцев, – ответил он.

И вот настал тот момент, когда ему надо принимать важнейшее решение.

Когда Джон Куллинейн стоял на вершине холма, чьи тайны ему предстояло раскрыть, он был не просто обыкновенным человеком, который, полный энтузиазма, с лопатой в руках, прибыл на Святую землю. Звание археолога он обрел лишь после долгого периода тщательной подготовки. В Гарварде Куллинейн учился читать арамейские, арабские и древнееврейские рукописи. Во время стажировки у профессора Олбрайт в Университете Джона Хопкинса он разбирался в клинописи Месопотамии и египетских иероглифах, пока не стал читать их столь же бегло, как обыкновенный человек пробегает газету. Куллинейн потратил год, посещая в Технологическом институте Карнеги расширенные курсы по металлургии, и теперь мог безошибочно определять происхождение местных металлов и сплавов. Потом он провел три зимних семестра в Университете штата Огайо, углубленно изучая искусство керамики с таким тщанием, словно собирался всю оставшуюся жизнь лепить чашки и блюдца, но теперь с точностью до долей градуса он мог определять температуру горна, в котором шел обжиг древней керамики; об истории ее он знал меньше, чем настоящий специалист, доктор Бар-Эль, но по части технического анализа Куллинейн превосходил ее. После этих курсов он год прожил в Нью-Йорке, где в Метрополитен-музее изучал костюмы и оружие, и еще год – один из лучших в жизни – в маленьком французском университетском городке Гренобль, специализируясь в доисторическом искусстве и пещерной живописи Франции.