Если уж рядом и должен быть сторожевой пес, то Куллинейн был только рад, что эта роль досталась Элиаву. Куда легче объяснять проблемы человеку, который знает больше, чем ты сам.

– Я попытался удрать еще на прошлой неделе, – объяснил Элиав. – Провел тут три полных дня, все организовал, но они отозвали меня. Я хочу, чтобы ты познакомился с лагерем.

Он подвел Куллинейна к западному краю холма, где древняя тропа зигзагом вилась по склону по направлению к прямоугольнику старого каменного здания, южный фасад которого состоял из трех изящных арабских арок. Эта аркада вела к четырем прохладным выбеленным комнатам. В самой большой будет кабинет Куллинейна и библиотека, в других разместятся службы фотографа, чертежника и отдел керамики.

– Выглядит лучше, чем я предполагал, – сказал Куллинейн. – А что тут было раньше?

Элиав ткнул черенком трубки в сторону Табари, работавшего на добровольных началах:

– Скорее всего, дом какого-нибудь араба, который выращивал оливки. Двести или триста лет назад.

Куллинейн был поражен непринужденностью, с которой общались Табари и Элиав. В ней не было ни следа характерного для этих мест антагонизма между евреями и арабами. Они сотрудничали на нескольких предыдущих раскопках и уважали знания друг друга.

– Дальше стоят четыре жилые палатки, – продолжил Элиав, – а если идти по тропе, то выйдешь к кибуцу Макор, где мы будем питаться.

Когда они шли к сельскохозяйственному поселению, Куллинейн обратил внимание на загорелых, бронзовых мужчин и женщин, занятых работой в кибуце. Они обладали на удивление привлекательной внешностью, и Куллинейн подумал: потребовалось всего несколько лет, чтобы сутулый еврей из гетто превратился в крепкого, здорового фермера. Глядя на мускулистых молодых людей, особенно на женщин с их свободными движениями, он не мог понять, в самом ли деле они евреи. Блондины с голубыми глазами, они скорее напоминали шведов; светловолосые юноши с ежиком волос на головах крепкой лепки смахивали на немцев; были тут и рыжие, типичные американцы, и интеллигентные личности английского типа; среди них присутствовала загоревшая до черноты молодежь, неотличимая от арабов. Обыкновенный человек, оказавшийся среди разнообразного населения кибуца Макор, мог бы выделить не более десяти процентов тех, кто соответствовал его представлению о евреях, и одним из них был Джемал Табари, чистокровный араб.

– Мы договорились с кибуцем о трех главных вещах, – объяснил Элиав, когда группа вошла в большую столовую. – Спать мы тут не будем. Мы будем тут питаться. И до начала сбора урожая мы можем нанимать кибуцников для работ на раскопках.

– Это хорошо или плохо? – спросил Куллинейн.

– Успокойся, – сказал Элиав. – Мы обратили твое внимание на этот холм лишь потому, что кибуцники будут очень тщательно опекать нас. «Смотри, что мы выкопали из нашего холма!» Здешние дети обожают археологию, как американские – бейсбол.

Едва археологи расселись в просторной столовой, являющейся в то же время и клубом, как к ним подошел и представился худой, коротко стриженный моложавый мужчина лет тридцати пяти, в шортах, футболке и сандалиях:

– Шварц… секретарь этого кибуца. Рад, что вы будете есть вместе с нами.

Куллинейн начал с вежливой академической формулировки:

– Мы хотим, чтобы вы знали, насколько мы ценим…

Но Шварц прервал его:

– Мы ценим ваши доллары. – Он резко махнул девушке, которая разливала кофе.

– Откровенный парень, – пробормотал Куллинейн, когда Шварц отошел от них.

– В нем ты можешь увидеть нового еврея, – как бы извиняясь, сказал Элиав.