— Что, любуешься моим освещением? — поинтересовался довольный Ганс Жмот. — Очень удобно, верно? Тебе у меня не придётся пачкать руки, начищая лампы и заливая в них керосин. Тут у меня старые заслуженные светлячки, которые прежде были блуждающими огоньками и своим светом сбили с пути и завели в болото многих людей.

Анне-Барбаре становилось всё страшней, и она подумала: «Этот Ганс Жмот очень скверный человек. Неужели же у него есть золотой талер, который всю жизнь искали мама и бабушка? Ах, зачем я нанялась к нему! Ведь придётся жить в этом подземелье, куда не заглядывает солнце, не доносится пение птиц и аромат цветов. Нет, я не выдержу здесь три года!»

Полная страха, она оглядывала старую, заплесневелую, гнилую рухлядь, наваленную вдоль стен пещеры. И впрямь эта пещера, по которой вслед за своим долговязым провожатым шла маленькая Анна-Барбара, была самым невероятным, самым несусветным местом в мире! Во-первых, она оказалась ужасно длинной — сколько они ни шли, конца ей всё не было видно, а прошли они немало: огромные, с телёнка ростом, адские псы, которые сидели у входа, казались теперь не больше котят. Во-вторых, по стенам громоздилось всякое немыслимое старьё: горы рваных башмаков, башни матрацев с истлевшей обивкой, из которой лезли клочья ваты, пирамиды пустых бутылок и кучи разных других вещей, но больше всего было старой бумаги.

— Что, Анна-Барбара, дивишься? — захихикал Ганс Жмот. — Всё это я насобирал во время поездок на землю. Сама видишь, не такой уж я бедняк. Прекрасные вещички тут собраны!

Он так ухмылялся и скалил длинные жёлтые зубы, что девочку охватил ужас.

— Когда люди считают, что вещь не может больше служить, они её выбрасывают и забывают про неё. А я всё прибираю, потому что в этом мире ничто не забывается. Тут у меня сапоги, которыми люди наступали друг другу на ноги; тут — тюфяки, на которых они лениво валялись и дрыхли; тут — бутылки, из которых они пили, чокаясь и приговаривая: «Ваше здоровье!», хотя втайне, в душе желали вовсе не здоровья, а погибели. Но больше всего здесь бумаг — со всего света — бумаг, на которых люди доказывали друг другу, что чёрное — это белое, а кривда — это правда.

Анна-Барбара, притихнув, плелась за Гансом Жмотом, и сердце у неё сжималось от тоски.

Ах, если бы сегодняшний вечер её службы мог стать первым и последним! Но перед нею долгие три года. Нет, она не выдержит: сердце разорвётся.

— Ну, сейчас мы закатим пир! — воскликнул Ганс Жмот и принялся шарить по карманам. — Я припас для нас с тобою такие яства!

Они находились в небольшой нише, стенами которой служили три массивные дубовые двери, окованные железом и запертые на мощные стальные засовы и большущие висячие замки. Анне-Барбаре было любопытно, что же это можно хранить за такими дверями, но потом она решила: «За три года ещё успею узнать».

Наконец Ганс Жмот извлёк из карманов «яства»: заплесневелую корку хлеба, кусочек срезанной с окорока свиной шкурки, весь облепленный золой, и наполовину сгнившее яблоко.

— Лакомства-то какие, какие деликатесы, прямо слюнки текут, — бормотал он, деля корку на две порции. — Того и гляди, объешься и желудок испортишь…

Анна-Барбара, вспомнив, что у неё в узелке лежит горшочек превосходного сливочного масла и краюшка хлеба, который она сама испекла, поспешно сказала, что ей не хочется есть.

— Как знаешь, — равнодушно промолвил Ганс Жмот и спрятал половину корки в карман. — Только помни: завтра такого пира уже не будет.

Легонько, едва прикасаясь, он потёр чёрствый хлеб свиной шкуркой.

— Объедение! Пальчики оближешь! — воскликнул он, проглотив кусочек.