Дорогой папа!

Рождество позади. Оно прошло довольно приятно. Я никогда не видела, чтобы готовили сразу столько вкусностей. К нам приехали дядя Уоллес с тетей Ивой, дядя Оливер с тетей Адди и тетя Рут. Правда, дядя Оливер не привез никого из своих детей, и я была очень разочарована. Доктор Бернли и Илзи тоже обедали в тот день у нас. Все были ужасно разряжены. Тетя Элизабет надела свое черное атласное платье с воротничком из брюссельских кружев и такой же чепчик. Она выглядела весьма внушительно, и я ею гордилась. Человеку приятно, когда его родственники выглядят хорошо, даже если он их не любит. Тетя Лора надела коричневое шелковое платье, а тетя Рут — серое. Тетя Ива была исключительно элегантна в своем платье со шлейфом. Но пахло оно нафталином.

На мне было мое голубое кашемировое, а в волосах голубые ленточки, и еще тетя Лора позволила мне надеть мамин голубой шелковый пояс с розовыми маргаритками, который она носила, когда была маленькой девочкой и жила в Молодом Месяце. Тетя Рут хмыкнула, когда увидела меня. Она сказала: «Ты заметно выросла, Эмили. Надеюсь, ты ведешь себя теперь лучше». Но (на самом деле) она ни на что не надеялась. Для меня это было совершенно очевидно. Затем она сказала мне, что у меня развязался шнурок. «Выглядит она гораздо лучше, — сказал дядя Оливер. — Не удивлюсь, если она все же вырастет крепкой, здоровой девочкой». Тут тетя Ива вздохнула и покачала головой. Дядя Уоллес ничего не сказал, но пожал мне руку. Рука у него была холодная, как рыба.

Когда мы пошли в столовую, я наступила на шлейф тети Ивы и услышала, как где-то затрещали швы. Тетя Ива оттолкнула меня, а тетя Рут сказала: «До чего ты неуклюжий ребенок, Эмили». Я отступила за спину тети Рут и показала ей язык.

Дядя Оливер хлюпает, когда ест суп. Мы достали все наши лучшие серебряные ложки. Кузен Джимми резал индеек и дал мне два кусочка грудки, так как знает, что я больше всего люблю белое мясо. А тетя Рут сказала: «Я в детстве довольствовалась крылышком», и тогда кузен Джимми положил на мою тарелку еще один кусочек белого мяса. Тетя Рут ничего не добавила, пока он не кончил резать индейку, а потом сказала: «В прошлую субботу, Эмили, я видела в Шрузбури твою школьную учительницу, и она отозвалась о тебе не слишком похвально. Если бы ты была моей дочерью, я ожидала бы другого отзыва». — «Очень рада, что я не твоя дочь», — сказала я мысленно. Я, разумеется, не сказала этого вслух, но тетя Рут продолжила: «Пожалуйста, не смотри так мрачно, Эмили, когда я обращаюсь к тебе». А дядя Уоллес вставил: «Жаль, что у нее такое неприятное выражение лица». — «А ты самонадеянный, и деспотичный, и жадный, — сказала я, также про себя. — Я слышала, как это говорил о тебе доктор Бернли». — «Я вижу, у нее на пальце чернильное пятно», — сказала тетя Рут. (Перед обедом я писала стихотворение.) И тут случилось нечто удивительное. Родственники всегда удивляют. Тетя Элизабет заговорила. Она сказала: «Я хотела бы, Рут, чтобы вы с Уоллесом оставили ребенка в покое». Я едва могла поверить собственным ушам. Тетя Рут, похоже, была раздражена, но все же больше ко мне не приставала и только фыркнула, когда кузен Джимми положил еще один кусочек белого мяса на мою тарелку.

Дальше обед проходил очень приятно. Когда дошли до пудинга, гости разговорились, и слушать было одно удовольствие. Они рассказывали разные случаи и шутки из семейной истории Марри. Даже дядя Уоллес смеялся, а тетя Рут рассказала кое-что о моей двоюродной бабушке Нэнси. Они говорили язвительно, но занимательно. Тетя Элизабет открыла один из ящиков стола дедушки Марри и достала оттуда стихотворение, которое написал бабушке Нэнси ее возлюбленный, когда она еще была молода, и дядя Оливер прочитал его вслух.