— Ты же знаешь, Эмили, что я запретила тебе читать романы. Это греховные книги; они погубили немало душ.

— Роман оказался очень скучным, — возразила Эмили, оправдываясь — словно скука и греховность были понятиями несовместимыми. — И я чувствовала себя такой несчастной, пока его читала. Там каждый, похоже, был влюблен не в того, в кого следовало. Я решила, тетя Элизабет, что никогда не влюблюсь. От этого столько неприятностей.

— Не говори о вещах, которых не в состоянии понять и которыми дети не должны забивать себе голову. Вот результат чтения романов! Я скажу доктору Бернли, чтобы он запирал свой книжный шкаф на ключ.

— О, тетя Элизабет, не надо! — воскликнула Эмили. — Там больше нет никаких романов. Но я, когда захожу к Илзи, читаю ужасно занимательную книжку из этого шкафа. В ней рассказано обо всем, что внутри нас. Я уже дошла до печени и ее болезней. И картинки такие интересные. Пожалуйста, позвольте мне ее дочитать!

Это было похуже любого романа. Тетя Элизабет пришла в настоящий ужас. Человеческие внутренности не тот предмет, о котором следует читать.

— Ты совсем потеряла стыд, Эмили? Если да, то мне стыдно за тебя. Маленькие девочки не читают таких книжек.

— Но почему, тетя Элизабет? Ведь у меня есть печень, разве не так? И сердце, и легкие… и желудок… и…

— Довольно, Эмили. Ни слова больше!

Эмили, подавленная и несчастная, уснула. Уж лучше бы она ничего не говорила про «Эсмонда»! Она понимала, что теперь у нее не будет возможности дочитать ту, другую, увлекательную книгу. Ее предчувствие оправдалось. Впредь книжный шкаф доктора Бернли всегда был заперт на ключ, и доктор ворчливым тоном запретил ей и Илзи заходить в его кабинет. Он был в очень плохом настроении, так как Элизабет Марри устроила ему настоящий разнос из-за истории с книгой.

Забыть о состриженной челке Эмили не давали ни в школе, ни дома. В школе ее дразнили, а тетя Элизабет всякий раз, когда смотрела на Эмили, останавливала взгляд на челке, и презрение в ее глазах обжигало Эмили, словно огнем. Тем не менее, когда волосы, с которыми она так жестоко обошлась, немного отрасли и начали завиваться маленькими колечками, Эмили утешилась. Молчание тети Элизабет равнялось позволению носить челку, и Эмили чувствовала, что благодаря новой прическе выглядит гораздо лучше. Разумеется, как только челка отрастет и станет достаточно длинной, тетя Элизабет потребует, чтобы волосы были зачесаны назад. Но пока этого не произошло, Эмили радовалась своей неожиданно обретенной красоте.

Челка была в самом лучшем виде, когда пришло письмо от бабушки Нэнси. Оно было адресовано тете Лоре — бабушка Нэнси и тетя Элизабет не испытывали друг к другу особенно нежных чувств, — и в нем бабушка Нэнси писала: «Если у вас есть фотография этой Эмили, пришлите. Саму ее я видеть не хочу. Она глупа — я это точно знаю. Но я хочу увидеть, как выглядит ребенок Джульет. И к тому же ребенок этого обворожительного молодого человека — Дугласа Старра. Он действительно был обворожителен. Какими вы все были дураками, когда подняли такой шум из-за того, что Джульет с ним убежала.

Если бы вы с Элизабет обе убежали бы с кем-нибудь в том возрасте, когда убегают, для вас это было бы гораздо лучше».

Письмо Эмили не показали. Но тетя Элизабет и тетя Лора долго совещались наедине, а затем Эмили было сказано, что ее возьмут в Шрузбури, чтобы сфотографировать и отправить снимок бабушке Нэнси. Эмили была очень взволнована. Ее облачили в голубое кашемировое платье, тетя Лора приколола ей воротничок из брюссельских кружев и позволила надеть стеклянные бусы.