— Это значит, что вы считаете меня хорошенькой? — прямо спросила Эмили.

— Ну, мне как-то не пришло в голову спросить себя о том, хорошенькая ты или нет. Ты думаешь, что звезда должна быть хорошенькой?

Эмили задумалась.

— Нет, — сказала она наконец, — это неподходящее определение для звезды.

— Я вижу, ты мастер слова. Конечно, неподходящее. Звезды радужные… пульсирующие… эфемерные. Не часто можно встретить звезду из плоти и крови. Думаю, я подожду тебя.

— О, я уже готова идти, — сказала Эмили, вставая с камня.

— Хм… Я не это имел в виду. Впрочем, неважно. Идем, Звезда… если ты не против шагать чуть помедленнее. Я выведу тебя… во всяком случае, с этой пустоши… но не знаю, рискну ли я зайти сегодня на Старую Мызу. Я не хочу, чтобы тетя Нэнси испортила впечатление от нашей встречи с тобой. Так ты не считаешь меня красивым?

— Я этого не сказала! — воскликнула Эмили.

— Вслух — нет. Но я умею читать мысли, Звезда… так что, если не хочешь, чтобы я о чем-нибудь знал, никогда об этом не думай. Боги дали мне этот талант… когда обделили меня всем остальным, чего я хотел. Ты не считаешь меня красивым, но думаешь, что я славный. А себя ты считаешь хорошенькой?

— Немного… с тех пор как бабушка Нэнси разрешила мне носить челку, — откровенно призналась Эмили.

Кривобок Прист состроил гримасу.

— Не употребляй это слово. Оно даже хуже, чем турнюр. Челки и турнюры — слова, которые причиняют мне страдание. Мне нравится эта черная волна, разбивающаяся о твое белое чело… но не называй ее челкой… никогда больше не называй.

— Да, это действительно очень некрасивое слово. Я, разумеется, никогда не употребляю его в моих стихах.

Так Дин Прист узнал, что Эмили пишет стихи. Он также узнал почти все остальное о ней за время той приятной прогулки в напоенном запахом хвои вечернем сумраке. Твид шел между ними, изредка осторожно касаясь носом руки хозяина, а в деревьях над их головами насвистывали в последних отблесках заката жизнерадостные малиновки.

С девятью из каждых десяти собеседников Эмили оставалась скрытной и сдержанной, но Дин Прист был отмечен печатью душевного родства, и она мгновенно поняла это. Он имел право войти в ее внутреннее святая святых, так что она, без всяких оговорок, позволила ему это и говорила с ним совершенно откровенно.

К тому же она снова ощущала чудесный трепет жизни после тех ужасных часов, когда висела над пропастью — на волосок от гибели. Как она потом написала отцу, ей казалось, что «в сердце поет маленькая птичка». И ах до чего приятно было чувствовать под ногами твердую почву!

Она рассказала Дину о себе, о своих занятиях, о жизни в целом. Не рассказала она ему лишь об одном — о беспокойстве, которое вызывала у нее история матери Илзи. Об этом она не могла рассказать никому. Бабушке Нэнси ни к чему было опасаться, что Эмили перескажет ее речи в Молодом Месяце.

— Вчера, когда шел дождь и нельзя было гулять, я написала стихотворение, — сказала она. — Оно начиналось так:

— Нельзя ли мне услышать его целиком? — спросил Дин. Он отлично знал, что Эмили очень надеется получить такую просьбу.

Эмили охотно прочла все стихотворение. Дойдя до двух строчек, которые ей самой нравились больше всего:

она искоса взглянула на него, чтобы узнать, восхищен ли он ими.