– Не я здесь плáчу, – отвечал он, подняв на меня запавшие глаза.

– Может, стоило бы.

– Это поможет?

– Это смягчит вашу скорбь.

Он вернул мне нетронутую кружку:

– Если я начну… не сумею остановиться.

– Пить, сэр? Или плакать?

Он окинул меня измученным взглядом, но я снова поднесла ему кружку:

– Я не позволю вам выпить слишком много.

Он поднял бровь, будто говоря: «Тебе меня не остановить», но все же взял кружку и выпил почти до дна, морщась от резкого, обжигающего напитка. Последний глоток он велел сделать мне. Я подчинилась, чтобы не спорить.

– Я оставила вашу флягу здесь, у постели, на всякий случай. Она полная, и вода в ней вкусная и прохладная.

Я убрала оловянную кружку в рюкзак.

– Спасибо.

Я снова легла на постель, повернулась лицом к нему.

– Он вас узнал. Он назвал вас Робом.

– Да. Он знал, что я… здесь. Видел меня в ночь праздника в честь дофина.

– И вы его тоже видели.

– Да. Я с ним говорила.

– И не сказали мне об этом.

Слезы хлынули у меня ручьем, так что я не могла ответить. Он ждал, низко опустив голову, словно я его предала, и это лишь усилило мои муки.

– Мне было слишком больно, – проговорила я, сжимая зубы, стараясь сдержать волны эмоций, что вздымались внутри.

– Почему?

– Он т-так изменился.

– Мы все изменились. И только к худшему. – В его голосе слышалась скорбь. – Неужели вам так сложно довериться мне, Самсон?

– Это не доверие, сэр. Это страх.

– Страх? Но чего? Я знаю, кто вы.

– Вот этого, – выдавила я и коснулась щеки. – Страх, что сломаюсь. Разревусь. Страх скорби. Во мне, внутри, море скорби. Она у меня в груди и в животе. В голове и в руках. Ноги ноют от скорби. И ступни. Она у меня под кожей, в крови, и я не… могу… ее удержать.

– Ох, Самсон, – прошептал он.

Он сел рядом, пригладил мне волосы и утер слезы, хотя ранен был он, не я. Я попыталась подняться, но он снова уложил меня и поднес флягу с водой, которую я набрала для него.

Я пила, и плакала, и снова пила, но он не уходил, а когда я перестала дрожать и в груди у меня опустело, он перетащил свою постель ближе к моей и лег на бок, прижавшись грудью к моей спине, притянул меня ближе и обнял.

– Вам очень больно, сэр? – прошептала я. Я так устала, что не могла даже приподнять голову.

– Тсс. Я в порядке. Спите, – пробормотал он.

Мне показалось, что он поцеловал меня в затылок, но, возможно, это было лишь его дыхание у меня в волосах.

– Я боюсь спать. Боюсь снов. Когда закрываю глаза, снова вижу, как он падает на землю.

– Расскажите, каким он был в юности, – попросил он.

Я подчинилась и начала с ранних лет. Мои слова едва ли были разборчивы, и все рассказы оказались короткими, но страх отступил, и его сменили дорогие воспоминания.

– Финеас Томас, мальчик, которого победили лишь с помощью волшебных штанов, – сказал Джон. – Вспоминайте его.

– Он сравнил смерть с полетом, – проговорила я, погружаясь в сон. – Он сказал, что Джерри тоже погиб. Я верю ему. Я чувствовала это после Тарритауна, но не смела себе признаться.

– Ох, Самсон, – прошептал Джон, зная, как я любила младшего из братьев, моего близнеца, моего лучшего друга, но у меня не осталось больше слов. Мне хотелось лишь забыться в его объятиях.

Мне снились дороги, и полевые цветы, и бег по тропкам среди деревьев, и надо всем этим парил Финеас, но Иеремию я не увидела.