Генерал принял у меня стакан, не сказав ни слова, и выпил его до дна, а потом умылся над тазом и резким голосом приказал мне тоже умыться. Когда я выходила из кабинета, он сел в кресло и раскрыл какую-то папку, но, когда я спустя несколько минут вернулась и села напротив, он глядел в окно, опустив локти на подлокотники, сложив пальцы домиком и оперев на них подбородок.

– Генерал?

– Да?

– Сэр, что вас тревожит?

Он набрал полные легкие воздуха.

– Мне не понравился намек рядового Дорнана, – тихим, твердым голосом ответил он.

Мне не нужно было спрашивать, что он имеет в виду. Я знала. Меня это тоже покоробило. Смутило. А еще наполнило гневом, который помог мне сбить мерзавца с ног. Но меня удивило, что генерал так легко признался в своих чувствах. Обычно мне приходилось уговаривать, ждать, пока он соберется с мыслями, но теперь он продолжал говорить, глядя в сгущающиеся сумерки. Солнце садилось, подсвечивая фиолетовым облака, парившие на фоне зеленых утесов, но я не думала, что генерал обратил малейшее внимание на яркие краски неба.

– Генерала Вашингтона не занимает, кого выбирают себе в адъютанты его офицеры, – пробормотал он.

– Сэр?

– Всем известно о склонностях фон Штойбена и его отношениях с адъютантами, но он гениальный военный, и я уверен, что сам Господь послал его нам. Привел сюда из Пруссии. Вот что важно для генерала Вашингтона.

– Тогда отчего вы так огорчены? – спросила я, чувствуя его смятение, растерянность, разгоряченность.

Он повернулся ко мне и пригвоздил к месту взглядом:

– Дебора, вы надеетесь дожить до конца этой войны?

Его вопрос так меня ошеломил, что я лишь молча смотрела на него, но он продолжил:

– Не думаю, что надеетесь. И, вероятно, как раз поэтому вы чертовски смелы, потрясающе расторопны и умелы. И это меня восхищает. Я наблюдаю за вами уже больше года. Вы постоянно совершаете вещи, которые привели бы в ужас любого, не говоря о женщине, которая никогда прежде не видела войны и не участвовала в ней. Вы будто ничего не боитесь. Я полагаю, это оттого, что вы ждете смерти и смирились с ней.

– Я дожила до сегодняшнего дня потому, что большую часть своей службы провела под вашей защитой.

Он мотнул головой, не соглашаясь:

– Нет. Это неправда. Вы несправедливы к себе, и это вовсе не ответ.

Я попыталась объяснить еще раз, говоря так искренне, как только могла:

– Вначале, когда я увидела, как солдат раздевали по пояс у столбов для порки или связывали одной веревкой и тащили в плавучие тюрьмы, я решила, что покончу с собой прежде, чем дам себя поймать или раздеть на людях. Я не хочу об этом думать. Я существую лишь здесь. Лишь сейчас. И, как могу, стараюсь не задумываться о будущем.

Он стал мотать головой, не сводя с меня глаз.

– Я так больше не могу, – сказал он.

– Генерал?

– Вы настолько пренебрегаете своей жизнью, настолько не заботитесь о безопасности. – Он с силой хлопнул ладонями по столу. – Но я нет. Я потерял Элизабет. Вас я не потеряю. И я так больше не могу, – повторил он, старательно выговаривая каждое слово.

– Вы сердитесь на меня, – потерянно подытожила я.

Он закрыл себе рот ладонью, прижал ее к щекам, будто сдерживая слова. Когда он снова заговорил, я едва услышала его голос из-под ладони, которую он так и не убрал.

– Я и правда сержусь, потому что не должен этого чувствовать. Я сержусь, потому что не должен в вас нуждаться. Сержусь, потому что вы здесь, а я знаю, что так не должно быть. Я давно должен был отослать вас в Ленокс. Но вместо этого оставил здесь, при себе.