Я со стоном потянулась вперед, сумев еще раз ухватиться за балку, но потом была вынуждена уцепиться за стремянку левой ногой, чтобы найти опору.

– Вы словно мартышка.

– Раньше я не задумываясь делала то же десять раз подряд.

– Спускайтесь.

– Я в себе разочарована, – сказала я, цепляясь за стремянку. Я не могла смотреть на него. Слезы подступили к глазам.

– Дебора. Идите сюда, – повторил он.

Я спустилась, ничего не видя из-за слез, и опустилась на сено рядом с ним.

– Расскажите, что не так, солдат.

– Не называйте меня так! – крикнула я.

– Прежде вы были солдатом, – спокойно ответил он. А потом вытащил у меня из волос травинку, провел пальцами по моей длинной косе. – И всегда будете.

Я отчаянно замотала головой:

– Я никогда им не буду.

– Дебора, – прошептал он, гладя мне волосы.

Мне хотелось оттолкнуть его – и хотелось прижаться к нему.

– Томасы отправили на войну десятерых сыновей, – буркнула я. – Мидлборо отправил воевать много мужчин, но никто не отдал больше, чем дьякон и миссис Томас.

– Никто, – тихо согласился он.

– Когда я записалась в армию, то боялась, что принесу им только стыд и печаль. Я решила, что мне все равно, что думала обо мне мать. Решила, что меня не заботит, какое мнение обо мне составили жители Мидлборо после того, как я сбежала.

Он сильнее сжал пальцами мою косу, словно чувствуя, что нужно меня удержать.

– Преподобный Конант умер, и я радовалась, что не смогу его огорчить, хотя он вряд ли устыдился бы меня. Он был другим человеком. Он всегда гордился мною, гордился на всех этапах моего необычного пути.

– Он видел, какое вы чудо. Так же, как видела Элизабет. Так же, как вижу я.

Я собрала силы, стараясь удержать слезы, но они все подступали.

– Я так и не вернулась туда. Вы об этом знаете. Так и не вернулась назад, в Мидлборо. И позволила Томасам и своей матери слушать россказни и выдумки, которых наверняка было немало. Я ничего не объяснила. Не поблагодарила их. Я просто сбежала, поджав хвост. А после Финеаса… мне казалось, я не смогу возвратиться туда.

– Я отвезу вас в Мидлборо, – ни секунды не медля, предложил генерал. – Если вы этого хотите, мы так и сделаем. Мы пойдем и в таверну Спроута, и в Первую конгрегационалистскую церковь. И расскажем, кто вы такая и что сделали. Я буду вашим свидетелем. Буду подтверждать каждое ваше слово.

– Вы вернете мне уважение.

– Оно у вас и так есть.

Губы у меня дрожали. Я смерила его ледяным взглядом:

– Если бы люди знали правду, меня бы не уважали. Если бы вас не было рядом, меня бы не уважали. Большинство не стало бы меня слушать.

– Вы совершили то, чего никогда – насколько я знаю – не делала ни одна женщина. Вы должны гордиться собой.

– Я и горжусь. Но в то же время мне страшно… стыдно.

Он отшатнулся, будто я ударила его, но я продолжала. Мне необходимо было сказать ему все. Так много, что, если бы я не заговорила об этом теперь, могла бы броситься в воду в порту и позволить юбкам увлечь меня на дно.

– Вы знаете о моем происхождении.

– Уильям Брэдфорд, Майлз Стэндиш, Джон Олден, – послушно повторил он.

Наши дети тоже знали мою родословную. Я чувствовала, что обязана рассказать им об этом ради своей матери.

– Да. Порой я задумываюсь, знает ли Уильям Брэдфорд меня так же хорошо, как я знаю его. Думаю, что да. Всякая душа, которая когда-либо рождалась на свет, – это ниточка в огромной сети, но его ниточка связана с моей.