Я собралась с духом и, когда он поравнялся со мной, вежливо кивнула, осознав в последний миг, что знаю его. Это был почтальон. Он много раз привозил на ферму письма с фронта. Его сумка была полна, и путь он держал – очевидно – в Тонтон и в Мидлборо.

Он не обратил на меня никакого внимания, и я не позволила себе обернуться и посмотреть, куда он поехал, но после этой встречи ноги у меня подкосились, по телу прошла дрожь, так что я скорее повернула к рощице в стороне от дороги, где можно было закрыть глаза и отдохнуть. Я съела яблоко, выпила немного воды, а потом погрузилась в такой крепкий сон, что даже армия зловещих всадников меня бы не разбудила.

Я шла три дня, минуя деревни и огибая фермы, пока не оказалась на самом юге колонии, в портовом Нью-Бедфорде. Я пребывала в непривычном, едва ли не исступленном состоянии, одурманенная свободой, которой никогда прежде не обладала. Мысль о моем перевоплощении кружила голову: я без конца поражалась мысли, что любая женщина могла бы переодеться в штаны, неузнанной уйти из дома и отправиться скитаться по свету.

Я обошла верфи, купаясь в лучах солнца, что отражались от водной глади, и наслаждаясь ветром, который раздувал паруса кораблей, заполнявших гавань. Нью-Бедфорд и близлежащий Фэйрхэйвен в семьдесят восьмом году разорили британцы: они подожгли дома, лавки и корабли, и даже спустя несколько лет моему взгляду предстали следы того разорения. Несмотря на свои раны и шрамы, городок был красив. Все в нем – и камни, и трава, и чайки – отдавало дань уважения реке и лежавшему вдали океану.

Я смотрела, как возвращались в гавань раскрасневшиеся от ветра и тяжелой работы рыбаки с полными рыбы сетями, и вспоминала дорогого Иеремию и его мечту бороздить моря. Мои собственные желания и голод подняли меня на ноги и погнали дальше, в сторону крытой соломой таверны, на двери которой был изображен ястреб со сложенными крыльями и злобным взглядом. Моряки и солдаты входили и выходили, но ни один даже не взглянул в мою сторону. С трудом сдержав улыбку, я вознесла Небесам хвалу и прибавила к ней слова, которые сочинила сама: «Господь сотворил меня рослой и плоской, и я не стану на это роптать».

В таверне царило оживление: обеденный зал был заполнен, от крепких запахов пота и похлебки в глазах защипало, а в животе заурчало. Я подошла к стойке, чтобы попросить хлеба и супа. Не поднимая глаз, я сжимала в руках сумку и про себя пересчитывала лежавшие в ней монеты.

Две женщины, пышные груди которых едва не вываливались из низких квадратных вырезов платьев, подкрались ко мне и встали по обеим сторонам. Я упрямо не поднимала взгляда. В Мидлборо мой обман раскрыла миссис Спроут. Женщины внимательны и редко друг друга недооценивают. Когда я окажусь в армии, среди мужчин, они, взглянув на мой рост, плоскую грудь и узкие бедра, рассудят, что по всем этим признакам я не могу быть девушкой. Среди них мне ничего не грозит. Вокруг не будет женщин, и никто не сможет разгадать мою тайну. Но здесь надо мной все еще нависала опасность.

– Купи нам выпить, красавчик, и мы составим тебе компанию, – сказала одна из женщин.

Обе были пышнотелыми, напудренными и выглядели так, словно составляли компанию уже многим мужчинам. Я изумленно взглянула на них сверху вниз и огляделась, сомневаясь, действительно ли они говорили со мной. А потом прижала локти к бокам и скрестила руки на груди.

– Я не буду пить, – сказала я. – Мне только похлебку, пожалуйста.

Одна из женщин фыркнула, а другая вздохнула:

– Он думает, Долли, что мы тут похлебку разливаем.

– У меня ничего для вас н-нет, – пробормотала я, и они обе ухмыльнулись.

– Ты для нас слишком хорош, да? – сказала та, что помладше.

– Нет, мэм. Не слишком хорош.