– Сэр?

Он поднял голову. На его лице читалось уныние. Он еще не брился, и в утреннем свете, лившемся из окна слева от стола, его чуть отросшая борода казалась скорее медной, чем золотистой.

– Входи, Шертлифф. А на Гриппи не обращай внимания.

Я сделала несколько шагов, прижав опущенные руки к бокам. Сцеплять руки сзади я отваживалась, только стоя в строю. Я полагала, что лучше не привлекать внимания к моей округлой груди, пусть и стянутой корсажем.

– Капитан Уэбб объяснил тебе, для чего ты здесь?

– Да, сэр. Я польщен.

Он что-то проворчал и снова взглянул на бумаги, лежавшие перед ним на столе. А потом встал, оттолкнув кресло.

– Ты умеешь читать и писать. – Это было утверждение, не вопрос, но я все равно кивнула.

– Умею, генерал. И очень хорошо. – Хвалиться мне не хотелось, но я не могла заставить себя скрывать то, над чем упорно и долго трудилась.

– Сядь здесь. Я продиктую тебе письмо, ты его напишешь, и я проверю, достаточно ли у тебя умений.

– Достаточно, сэр.

Он вскинул брови, но все же молча указал на кресло.

Я села на его место, не смея дышать от волнения. А вдруг он узнает мой почерк?

Он уже начал писать письмо, но отодвинул его в сторону и положил передо мной чистый лист. Я обмакнула перо в чернила и выжидающе взглянула на него. Он отвернулся и, шагая по комнате, принялся отрывисто диктовать.

Уважаемые господа!

Я полагаю своим долгом сообщить вам о неприемлемом и прискорбном положении войсковой бригады, вверенной в мое распоряжение. Если бы враг узнал, как мы уязвимы, очень скоро воспользовался бы нашей слабостью.

Запасов мяса, имеющихся в гарнизоне, хватит на шесть дней. В прошлом августе мы весь месяц жили без мяса: наши солдаты получали в пайке лишь муку и то немногое, что удавалось купить или получить у местных фермеров, а поскольку деньги с каждым днем обесцениваются, добыть получалось совсем мало. Наличных денег недостает на всех уровнях. Склады пусты, солдаты не видят жалования и оттого теряют веру в успех.

Если подобное продолжится, последствия будут пугающими. Многие офицеры, разочарованные тем, как Конгресс обращается с ними и не выполняет обещаний, собираются выйти в отставку по завершении кампании. Боюсь, что и солдаты последуют их примеру. Многие из них крайне стеснены во всем и полностью зависят от поставок продовольствия и одежды, которых мы, однако, не получаем.

Мое единственное желание – наладить снабжение в армии: тогда мы предотвратим отставки, мятежи и мародерство. Мне стыдно от того, что я постоянно беспокою вас жалобами; но мы переживаем тяжелый и опасный кризис, и, даже если сумеем изменить нынешнее положение к лучшему, нам будет постоянно угрожать возвращение назад.

Я продолжу принимать все возможные меры для обеспечивания моих людей провизией, однако подчас эти меры ставят под угрозу жизни моих лучших солдат. Перебежчики в здешних краях все более жестоко относятся и к нашим солдатам, и к мирному населению. Вероятно, они чувствуют, что их конец близок, либо надеются приблизить наш, но, как бы там ни было, ситуация вопиющая.

Ожидаю от вас ответа и указаний.

Генерал Патерсон повернулся ко мне и дождался, пока я дописала последнюю строчку.

– У тебя красивый почерк, – заметил он.

– Спасибо, сэр. – Я едва осмеливалась дышать, пока он изучал мою работу, но он лишь склонился над столом, взял перо и поставил в конце подпись – ту, что я так хорошо знала. А затем снова выпрямился.

– Вот как я провожу время. – Он махнул рукой на письмо. – Пытаясь предупредить об опасности, тревожась и сочиняя письма, которые вряд ли кто-то читает.