Но в этом не просто любовь к деньгам проявляется, а вместе с тем и стремление насладиться плодами труда своего. В других профессиях два эти влечения существуют отдельно. Труд земледельца сначала в посев превращается, и, коли ладно взойдет, земледелец наслаждается им, а созреет, жатва наступит — тоже радость большая, когда снопов много; потом молотьба — новая радость, если урожай добрый; и только когда нарадуется земледелец вволю делу рук своих, тогда уже и деньги пойдут — вроде как добавок, вот он не очень-то и ценит их, легко расходует. Поэтому то сословие, что землей занимается, самое аристократическое, деньги тут дальше всего от труда лежат. Ведь любовь к деньгам в каждом заложена, но любовь к результатам труда — чувство посильнее. Писателям, например, книга почти так же дорога, как дитя родное. А труд врача, как и торговца, так сказать, на глазах в деньги превращается. Проснется он утром, а в приемной уже нетерпеливо шаркают да перхают больные. Входит горничная и докладывает, что шестеро, мол, дожидаются его. «Шесть пятифориитовых», — думает доктор. Входят эти пятифоринтовые по очереди, врач их осматривает, грудь выстукивает, язык высовывать заставляет, пульс щупает, а когда приемная опустеет и он, усталый, измученный, откинется в кресле, иных видимых результатов труда не остается — только пятифоринтовые монеты. Словом, любовь к деньгам у врача смешана с любовью к результатам труда, иначе говоря, сердце врача по двум проводам к деньгам тянется.
К счастью, рассуждения эти, в которых self-made man охотно оттачивал свой природный ум, похоронили под собой предыдущий щекотливый разговор. Ности смог немного передохнуть, головная боль у него прошла от нюханья хрена, и к нему вновь вернулась непринужденность. Однако сегодняшняя беседа не прошла бесследно.
В голове господина Тоота зародилась мысль навести справки у тренченских знакомых, хотя он не предполагал ничего такого, о чем сам бы не мог догадаться, а именно, что Ности, вероятно, был юнец легкомысленный, многим девицам головы вскружил и много кредиторов приобрел в Тренчене, — но пусть в него первым бросит камень тот, кто сам был когда-то подпоручиком и не воображал себя маленьким божком.
А Ности спохватился сегодня, что до сих пор не принимал во внимание сего опасного пункта, хотя появление Розалии Велкович на горе Шомьо сразу показалось ему дурным предзнаменованием. Еще больше беспокоил его сейчас полковник Штром. Призрак, который появился не в полночь, а днем, когда ярко светит солнце. Чего хочет эта темная тень? Хочет ли только предупредить: «Будь осторожен и поспеши» — или несет под плащом возмездие? Значит, он был однокашником Тоота! Как удивительно сплетает провидение жизненные пути людей! Фери нашел, что дело не терпит долгих отлагательств. Это целиком совпадало с мнением Коперецкого и старого Ности, с тревогой следивших за образом жизни Фери с тех пор, как тот ухватил фортуну за хвост и мог с легкостью наполнять свой кошелек, когда тот пустел. Фери часто ездил в столицу и иногда целыми днями играл там в карты. Еще, чего доброго, ославят его в газете, или иным путем дойдет что-нибудь до ушей старого Тоота. Когда Фери бывал в Пеште, опасность заключалась в этом, а когда его в Пеште не было, опасность лишь возрастала. В бонтоварском летнем театре давала спектакли бродячая труппа с рыжеволосой примадонной, в честь которой Фери разок-другой дал ужин с шампанским, слухи об этом уже ходили по городу.
Можно было опасаться, что он выкинет какую-нибудь глупость. Ибо Фери принадлежал к тем несчастным, которые умны, как змеи, когда дела их плохи, но хмелеют от благополучия, как осы от свежего меда.
Маленькая рыжеволосая актриса основательно нарушила покой семьи, губернатор вытребовал Фери к себе и хорошенько намылил ему голову в присутствии его отца, сестры и госпожи Хомлоди.
— Ну, что ты за человек? Не стыдно тебе? И это сейчас, когда мы столько на тебя потратили… когда ты почти у цели! Еще один шаг, и всю жизнь будешь вельможей. |