Сглатываю комок, подступивший к горлу, и склоняюсь к ее правому уху.

– Я хочу на вас жениться, Эльмира. Вы выйдете за меня?

Она замирает, и я тоже застываю у ее уха, боясь ответа, боясь увидеть выражение ее лица. Закрываю глаза, трусь щекой о ее щеку и погружаюсь в грезы о нашем будущем: о домике у моря, где каждая комната уставлена шкафами с книгами, а в воздухе разлиты ароматы чернил и акварели, о благодатных вечерах, когда мы будем сидеть за роялем и играть вместе, о ласковом тепле Эльмиры, которая возьмет мою руку в свою, перед тем как мы мирно уснем бок о бок.

– Отец не допустит нашей помолвки, – наконец говорит она.

– Да, знаю, он считает меня плохой партией…

– Дело вовсе не в этом. Мы еще так молоды. Мне и шестнадцати нет, Эдди. А вам едва исполнилось семнадцать.

Стискиваю зубы и распрямляю плечи.

– Ваш отец изменит свое мнение, когда увидит, чего я достигну.

– Мне нужно идти, пока миссис Уилсон нас не заметила! – Эльмира мягко выдергивает руку из моих пальцев. – Простите…

– Но можно я всё же приду к вам сегодня?

– Да, и лучше до воскресного обеда. Только, пожалуйста, не заикайтесь о свадьбе. Иначе мне строго настрого запретят писать вам в университет.

Она торопливо убегает к Уилсонам. Я стою, по прежнему слегка подавшись вперед, и стараюсь восстановить дыхание. Вспотевшие пальцы судорожно сжимают край шелкового жилета. Такое чувство, будто отец Эльмиры только что со всей силы ударил меня под дых.

Горстка моих приятелей – Роб Майо, Роберт Кэйбелл, Джек Маккензи – ловят мой взгляд и машут мне из противоположного угла церкви, подзывая к себе, но я беззвучно отвечаю: «Не могу. Неважно себя чувствую».

Эбенезер Бёрлинг, который тоже не особо дружен с большинством прихожан, по прежнему сидит на скамье, рядом со своей овдовевшей матерью. Он робко машет мне, и я машу в ответ.

Протискиваюсь бочком мимо пары седовласых адвокатов. Они недобро косятся на меня – моя теплая беседа с мисс Сарой Эльмирой Ройстер явно показалась им подозрительной. В Ричмонде полно таких вот напыщенных мерзавцев. Адвокатов. Судей. Конгрессменов. Сенаторов. Делегатов конституционного собрания. Богатых торговцев иммигрантов, таких как мистер Джон Аллан, мой приемный отец, в чьих жилах течет шотландская кровь.

А вот поэтов, актеров, художников и других мечтателей здесь скоро, как кажется, совсем не останется.

Ослабляю узел шейного платка – эта дрянь начала меня душить – и иду к матушке, которая стоит в глубине церкви. Проповедь епископа гложет меня изнутри, а слова Эльмиры о том, что ее отец будет против нашего брака, пронзают голову нестерпимой болью, словно лезвие топора.

Матушка поправляет серую шляпку на своих медно рыжих волосах.

– Милый, ты не заболел?

Морщусь от ярких лучей солнца, пробивающихся из под высокого купола, и качаю головой, плотно сжав губы.

– Точно? – спрашивает она.

– Да, – хрипло отвечаю я, а уродство мое начинает копошиться во мне с новой силой, сжимая кольцами желудок, обвиваясь вокруг легких, будто прочный канат, стремясь прорваться наружу, словно хочет, изъязвив и измучив мне душу, сойти, спасть с меня, как старая кожа с гремучей змеи.

Глава 2

Муза

Я просыпаюсь во мраке. Я жажду слов. Я изголодалась по лакомой жути.

Мой поэт в черном фраке преклоняет колени в молитве, а сквозь окна под высоким потолком на него льется бледный зимний свет, золотя его каштановые кудри и шею. Он наклоняется к половицам, к сокрытому под ними склепу, и я повелеваю душам погребенных в нем людей напеть ему шепотом:

В декабре, во мраке стылом, в год, который

не забыть нам,

Горы пепла рассказали о случившейся беде.