Книга в руках отца зависла.

– Вы что же это, оскорбляете ее память? – сглотнув, продолжаю я. – Да еще в день воскресный?

– Эдгар! – зовет матушка откуда то с нижних ступенек. – Сходи на кухню, спроси у Джима и Джудит, не нужно ли им что нибудь к обеду. Они только закончили накрывать на стол.

– Да, конечно, – отвечаю я, собираясь уходить от Хозяина Поместья. – Кстати сказать, я ведь прекрасно понимаю, почему должен брать с вас пример, дорогой мой папочка. Ведь вы такой великодушный, такой любящий джентльмен, человек потрясающей верности, всецело преданный своей семье! Просто ангел, ничего не скажешь!

Отец опускает книгу.

– Ты что, хочешь, чтобы я прямо сегодня тебя из дома вышвырнул, нахал?

Застываю как вкопанный.

– С точки зрения закона я ведь совершенно не обязан тебя воспитывать, Эдгар. Не забывай об этом.

– Как же это забыть, если вы без конца мне об этом напоминаете?

– Так вот, если не хочешь сегодня оказаться на улице без гроша в кармане, прикуси свой грязный язык и прояви ко мне уважение. Я ведь помогаю тебе исключительно по доброте душевной, и мне хватило щедрости вырастить и воспитать тебя, как настоящего принца.

Выскакиваю из его комнаты и быстро спускаюсь по лестнице, а потом швыряю свой фрак на столик, стоящий у двери в мою спальню, отчего огонек в агатовой лампе испуганно трепещет. Захлопываю за собой дверь – с такой силой, что вздрагивают полки с книгами, и уединяюсь в своей комнате – в моей библиотеке, в моем святилище с видом на живописные сады семейства Алланов, уходящие вдаль и тонущие в тумане долины реки Джеймс.

Достаю черновик «Тамерлана», беру гусиное перо, окунаю в свежие чернила и записываю на бумаге новые строки, несмотря на недавние угрозы и уловки.

Ты постигаешь тайну духа

И от гордыни путь к стыду.

Тоскующее сердце глухо

К наследству славы и суду.

Слышу стук за спиной – кажется, в камине упало полено. Испуганно оборачиваюсь, боясь, как бы отец не пошел за мной следом. Но в комнате больше никого, только потрескивает в камине пламя и танцуют на бордовой геральдической лилии у меня на стене тени и огненные отсветы.

Возвращаюсь к столу, беру чистый лист и уголек, чтобы излить на бумагу весь тот ужас и мерзость, которые тревожат мою душу, и рисую демонического вида девушку в черном траурном платье. Вырисовываю длинные, змеящиеся по ветру локоны цвета эбонита, насмешливый изгиб губ, волевой, вызывающе вскинутый подбородок, глубоко посаженные глаза, которые будто подначивают меня: «Ну давай, покажи меня всему миру, Эдди По. Продемонстрируй всем свое больное воображение!»

Летящий от камина запах дыма – или тлеющего пепла – вновь погружает меня в атмосферу подземного склепа под Монументальной Церковью. Вновь ослабляю узел на шейном платке, чтобы не задохнуться.

«Моя дама выглядит не так уж и зловеще», – вдруг понимаю я и, вместо того чтобы украсить ей шею жемчужным ожерельем, я рисую жутковатое украшение, при виде которого меня разбирает довольный смешок – колье из двенадцати белоснежных, ужасающих на вид человеческих зубов.

Вытираю губы рукой и задумываюсь над тем, как бы еще приукрасить мою даму. На губах чувствуется угольный привкус.

Кто то скребется о стену прямо у меня за спиной.

Снова испуганно подскакиваю.

Оборачиваюсь и так и застываю от ужаса, ибо отсветы пламени на темной стене вдруг начинают извиваться и переплетаться, образуя силуэт живого существа, которое раскачивается под чарующую песнь огня. В самом центре силуэта пульсирует крошечный пучок света.

Сердце.

У меня в комнате тихо бьется чье то сердце.

– Нет, это безумие, – шепчу я и возвращаюсь к рисунку.