Я приехал еще до того, как обломок поместили иод стекло, и, улучив момент, когда никто на меня не смотрит, вставил пещерную жемчужину в зияющую впадину в огромном каменном лице. Жемчужина встала точно на место, бесспорно подтвердив (как я и опасался) тот факт, что мой дядя на самом деле провел целый год в подземном заточении!

Через три недели, 10 сентября, я получил от доктора Таппона письмо, в котором он признавал свою неспособность вылечить моего дядю, и через три дня после этого я привез профессора обратно в Харден. Его состояние улучшилось, я заметил это с самого начала, но он все еще оставался не в себе. Я понял, что не смогу справиться с ним сам. Поэтому, чтобы не рисковать, я нанял местного санитара, Гарри Вильямсона, который должен был присматривать за дядей по ночам, с шести вечера до десяти утра.

Несколько первых вечеров я все свое внимание целиком и полностью посвятил распечатке дядиного рассказа, записанного на магнитофон. Кассеты мне передал доктор Таппон. Многое из рассказанного дядей, вплоть до его пребывания в Бликстоуне, я уже знал, хотя не подозревал о новых приступах его болезни. Дальше его рассказ становился невероятным и слишком ужасным, чтобы быть правдой. Однако я нашел одно противоречие, касавшееся утверждения профессора о том, что он вернулся от Дьявольского омута в отель «Святого Георгия» в Бликстоуне. По всей видимости, он не делал этого. Бармен в «Святом Георгии» совершенно точно вспомнил, когда дядю видели там в последний раз. Кроме того, существовали и другие доказательства — например тот факт, что мою машину нашли в Дильхэме.

Как я уже говорил, совершенно несомненно, что мой дядя целый год провел под землей, и я полагал, что он, вероятно, нашел какие-то остатки давно погибшей цивилизации. В поддержку существования подземного города говорили статуэтки из Радкара и Бликстоуна, а также более убедительное доказательство в виде жемчужного глаза недавно вынесенного на поверхность обломка каменного лица. Наверное, профессор и вправду жил внизу, во мраке, питаясь лишь рыбой и грибами, но оставшаяся часть его повествования, если не считать ее то жуткими галлюцинациями или больными фантазиями — звучала совершенно неправдоподобно. Еще более удивительным было то, что в таком душевном состоянии он вообще смог пережить столь ужасное испытание...

Как и мой дядя ранее, я тоже счел подозрительным, что Иенсон, тогдашний инспектор полиции в Радкаре, не увидел зловещей связи между делом Круга и делом о подброшенном младенце. 16 сентября я снова поехал в Радкар, попросив Гарри Вильямсона подежурить на этот раз весь день, и задался целью обнаружить следы Иенсона или каких-либо его родных, которые могли остаться здесь после того, как он покинул страну. Однако, судя по всему, у Иенсона не было родственников: по-видимому, он был сиротой!

Я разыскал отставного полицейского, человека, который якобы неплохо знал Иенсона, и тогда, наконец, получил первые неприятные сведения.

Я позвонил отставному полицейскому — некоему мистеру Симпкинсу, и мы договорились встретиться в пивной «Белая Лошадь». Симпкинс оказался добродушным, пышущим здоровьем пожилым господином, чьи манеры и взгляд на жизнь полностью убедили меня в надежности фактов, которые он предоставил мне. Сначала мы поболтали за кружечкой пива о том о сем, а потом перешли к делу. Мистер Симпкинс был не из тех, кто обсуждает других без веской на то причины, поэтому мне пришлось изложить ему свое дело, прежде чем он согласился перейти к подробностям. Вот что я узнал.

В течение двух или трех лет, непосредственно предшествовавших «отъезду за границу», инспектор Иенсон — странный, совершенно лысый человек — все сильнее и сильнее страдал неизвестной науке формой ихтиоза, от которого он лечил себя сам, не позволяя провести никакого медицинского обследования.