Он отчетливо слышал, как внутри мелодично дилинькает звонок, но кроме этих протяжных трелей из-за двери не доносилось ни звука. Квартира журналистки Белкиной была пуста.
Перельман посмотрел на часы и недовольно поморщился. Рабочий день давно закончился, а Белкина что-то не торопилась домой. Михаил Александрович вздохнул. Необходимость дожидаться Белкину на лестнице его беспокоила мало. Гораздо сильнее тревожила неопределенность собственного положения. А что, если это все-таки не та Белкина? Что, если она вернется не одна, а с мужчиной? А может быть, она вообще замужем или имеет постоянного любовника, у которого есть ключ от ее квартиры и который ни с того ни с сего войдет в самый неподходящий момент?
«Да пропади оно все пропадом, – подумал Перельман. – Какой смысл есть себя поедом? Все эти неприятности могут произойти, а могут и не произойти. Заранее этого все равно не узнаешь, так что нечего трепать себе нервы. Нужно верить, что все обойдется, и тогда все действительно обойдется и сложится наилучшим образом.»
Он спустился вниз на один пролет, уселся на подоконник, закурил еще одну сигарету и, чтобы немного отвлечься, стал думать о том, как ему поступить с Белкиной. В конце концов, было просто необходимо продумать как следует, чтобы какая-нибудь нелепая случайность опять не испортила все дело.
Ну допустим, от случайностей никто не застрахован, а вот как сделать так, чтобы эта писака ненароком не переполошила весь подъезд своими воплями? Потом, чтобы заставить ее говорить, может оказаться недостаточно просто показать ей издали газовый ключ. Ее придется бить, а может быть, и резать. "Черт, веревки я не взял, – с досадой подумал Перельман. – Надо будет ее как-то привязать. К стулу. А лучше всего к кровати.
Человек, привязанный к кровати с разведенными в стороны руками и ногами, ощущает себя совершенно беззащитным. Особенно если это женщина…"
Он представил себе, как силой разводит плотно сдвинутые ноги журналистки на максимально возможную ширину и по одной привязывает их к кровати. Красивые, черт их побери, ноги. Длинные и стройные… «А почему бы и нет, – подумал он, чувствуя растущее возбуждение. – Где-то я читал, что изнасилование сильно ослабляет волю к сопротивлению. Особенно хорошо этот метод должен действовать на мужчин, но и с женщиной сгодится. А если это не поможет, так, по крайней мере, будет что вспомнить. Белкиной все равно не пережить этой ночи, так что терять мне нечего. Жалко будет губить такую красоту, ни разу ею не попользовавшись.»
Ждать ему пришлось довольно долго. От мыслей о допросе и сопутствующем ему изнасиловании он перешел к мечтам о том, как легко и славно ему будет житься за границей на вырученные от продажи сервиза деньги. Но Белкина все не шла, и сквозь приятные мысли сильнее и явственнее проступала тревога. К половине одиннадцатого вечера Перельман окончательно уверился в том, что Белкина не придет. Она могла остаться ночевать у подруги или у мужчины, который будет при свечах делать с ней то, о чем мечтал Перельман, – разумеется, по основательно сокращенной программе.
Он решил ждать еще. О том, что будет, если журналистка так и не явится домой, Перельман старался не думать. Каждая минута была чревата разоблачением. Если не заставить Белкину замолчать, он погиб. Погиб в самом прямом и зловещем смысле слова, никакой мелодрамой тут даже и не пахло…
Примерно через пятнадцать минут внизу лязгнула железная дверь подъезда. Перельман встал с подоконника, приготовившись сделать вид, что просто спускается по лестнице, как делал уже раз пять на протяжении этого бесконечного вечера.
Снизу кто-то поднимался, бренча связкой ключей. Шаги были легкими, а когда поднимавшийся навстречу Перельману человек ступал по керамической плитке, которой были выложены площадки, раздавалось отчетливое цоканье каблуков, яснее всяких слов говорившее о том, что по лестнице идет женщина. |