|
Париж, 1861), где автор пишет о судьбе своего деда М.-Э. Гюаде, одного из вождей Жиронды. В условиях частичной либерализации режима Второй империи (конец 1860 – начало 1861 г.) Л. Ламартин включил свой известный труд «История жирондистов» (1847) в новое полное собрание своих сочинений (1861–1863). Но не без влияния критики его в книге Гранье де Кассаньяка счел необходимым предпослать выходу томов 9–14 этого издания, куда вошла «История», том 15. Этот том содержал написанную Лаыартином в октябре 1861 г. «Критику «Истории жирондистов»…», где пересматривал ряд положений своего труда, а его последнюю страницу, «написанную в одну из тех минут энтузиазма… когда паришь настолько высоко над землей, что перестаешь видеть мрачные подробности событий», предлагал читателям разорвать (см.: Ламартин А. История жирондистов, т. 4. СПб., 1906, с. 394).].
Вы понимаете, что, находясь на таком хорошем пути, Франция должна всеми силами заботиться, чтобы ничто не могло свернуть ее в сторону. С этой точки зрения итальянское движение давно должно было возбудить ее негодование и противодействие. Но, к несчастию, наше правительство, привыкнув к законности и к беспрекословному исполнению своих справедливых требований, думало, что дело может быть устроено путем здравых внушений и дипломатических переговоров. Вот отчего так много времени потеряно; вот отчего до сих пор, по рыцарскому великодушию, император старается сдерживать негодование Франции против неблагодарных итальянцев. Еще на днях одна из провинциальных газет получила авертисман за то, что назвала Виктора Эммануила коронованным разбойником (Bandit couronne)[111 - Подобные определения были в тот момент нередки и в столичной ультраконсервативной и клерикальной прессе. А. Грангийо возмущался тем, что «некоторые газеты, именующие себя роялистскими», чтобы уязвить сардинского короля, «ищут ему оскорбленья в словаре худших дней революции. Так, в «L'Ami de la religion» и в «La Gazette de France» мы находим следующие эпитеты его величеству королю Сардинии: король-капрал, король-гарибальдиец, коронованный разбойник» («Constitutionnel», 1860, 17 октября).], хотя дипломатические отношения наши с Пьемонтом уже прерваны[112 - Французское правительство (как и русское) было недовольно сицилийским походом Гарибальди (май 1860 г.) и упрекало Пьемонт в соучастии. Но успехи Гарибальди заставили Наполеона III смириться, хотя после провозглашения Виктора Эммануила II неаполитанским королем (октябрь 1860 г.) Франция сочла нужным для соблюдения приличий отозвать из Турина своего посланника (оставив поверенного в делах и показав тем самым, что разрыв не носит серьезного характера).]. Мы не могли себе представить, чтобы итальянцы могли ослушаться правительства великой нации, которая уже столько раз давала им чувствовать свою силу; мы хотели действовать на них мерами кротости и благоразумия. Но год испытания прошел, и мы должны были убедиться, что с непокорным народом надо действовать не словами, а оружием. Верно, уж когда дело пошло на вооруженное и гласное восстание, то тут никакие депеши, никакие конференции, никакие дипломатические меры не помогут. Поможет одно: армия. А ежели нет намерения или недостает решимости послать армию, то и говорить ни о чем не стоит: всякие рассуждения, не имеющие за собою определенного плана военных действий, будут забавным пустословием, годным только в качестве материала для каких-нибудь парламентских прений.
Кажется, дело просто. И, однако же, до сих пор мы не видим деятельных мер правительства для укрощения итальянцев. Что же мешает ему? Где препятствия для решительных действий? Где основания для бездействия? Об этом я и намерен объясниться с Европою через «Свисток».
Главным препятствием служит мнимая законность и будто бы благородство дела итальянцев. |
