Она и мне мороженого предлагала, и еще чая, и пирожков — а я отказалась. Торопилась. Сюда торопилась!

Как именно это произойдет? И когда? Завтра? Или мне долго еще суждено сидеть и смотреть на этот низкий потолок, бетонный пол и кучу серых пластиковых штук?..

Представился вдруг скелет, прикованный к трубе, и Гарольд, который по-прежнему живет в подвале и ловит мышей.

А действительно — что теперь с ним будет? Ведь Аронсон, если сумеет его поймать, то наверняка убьет! Он и меня убить собирается — что ему какой-то хорек?!

Тем более, что Гарольд его укусил…

Я старалась отогнать эти мысли, вспомнить о чем-нибудь хорошем, что у меня в жизни было — получалось, что в основном о Стивене.

О том времени, когда мы вместе жили.

Когда он принимал душ, я любила к нему влезать в кабинку. Он поворачивался, обнимал меня, а по лицу вода текла. Он мокрый, скользкий — и теплый. Вода прохладная, а он теплый — так здорово! И вода по лицу…

Пить хочется очень…

Стоило зажмуриться, и перед глазами начинали мелькать яркие пятна, похожие на разноцветные лампочки, как на карусели. Или на рождественской елке…

Мы с папой всегда Рождество вдвоем отмечали, с тех пор как мама умерла. В гостиной обычно стояла большая елка с золотистыми шарами, с голубыми колокольчиками и гирляндой, и пахло от нее… так только от рождественской елки пахнуть может!

Папа клал под нее много подарков в красивых праздничных обертках, с записками — и от него, и от «дяди Билла», и от мамы тоже — как будто она еще жива. Он ее любил.

И Стивен меня любил. Любил, я же знаю!

Любил, пока я все не испортила этой историей с Ральфом Лореном. И так и не сказала ему, что до сих пор простить себе этого не могу… и теперь, наверное, уже и не скажу…

Иногда я отключалась — боль пропадала, а воспоминания становились такими яркими, что даже запахи, звуки чудились. Приходила в себя — и вокруг снова было темно и холодно, и хотелось быстрее вернуться обратно в забытье, где нет боли.

Однажды, словно наяву, совсем близко, я увидела отца на катере. На катере, на котором я, наверное, так и не побываю. Вокруг, до горизонта, океан… и брызги на лице — соленые…

Папа… Папа, приплыви, забери меня отсюда! Пожалуйста, мне очень страшно, папа…

Глава пятнадцатая

(Из жизни фреток)

Наверное, я забылась надолго, потому что когда снова открыла глаза, окошко уже светилось. Гарольда на коленях не было, но, повернув голову, я увидела, как он балансирует на досках — примеряется, пытаясь с них перепрыгнуть на трубу, проходящую вдоль стены футах в пяти от пола.

На меня навалилась какая-то глухая апатия. Больше не было сил думать и бояться. И чувства все словно притупились — ничего даже особенно и не болело, тело будто онемело.

Гарольд на трубе не удержался — сорвался вниз. Снова полез было на доски, но заметил, что я за ним наблюдаю, и побежал ко мне. Приласкался — щеку полизал, а потом в глаза мне посмотрел — жалобно-жалобно, словно хотел сказать: «Ну хватит тут сидеть, пойдем уже домой, а?!»

Я мысленно попросила у него прощения. Не надо было мне позавчера брать его с собой!

Позавчера… Кажется, давно, в другой жизни…

Гарольд немного еще покрутился около меня и убежал по своим делам. Я сидела и бездумно следила за ним глазами — как он под доски забрался, как по куче пластиковых штук лазает; как за мышью погнался, поймал ее и в угол унес.