Гасснер направился к лифту. Войдя в кабину, он быстрым взглядом окинул свое отражение в зеркале. Одернул мундир, поправил отделанную галуном фуражку. Форма была ему к лицу. Широкие плечи и ярко-голубые глаза довершали впечатление. Гасснер помассировал висок. Эта проклятая головная боль все никак не оставляла его в покое…

Собрание начнется через тридцать минут. Сейчас генерал должен находиться у себя в кабинете, и Гасснер рассчитывал поговорить с ним без свидетелей.

На нужном этаже Гасснер не встретил никого, кроме охраны. В приемной генерала было пусто. Марта ушла с работы раньше обычного. Жаль… Гасснеру было бы приятно увидеться с ней. Они были знакомы много лет, и она всегда относилась к нему с симпатией. Вместе им довелось пережить несколько приятных моментов. Иногда они даже ходили вместе пропустить по стаканчику. Сегодня вечером, как никогда прежде, он нуждался в ее участии и поддержке.

Он поздоровался с дежурным охранником и, ни секунды не колеблясь, направился в кабинет генерала. Постучал и, не дожидаясь ответа, вошел. В ореоле света, лившегося от высокой, медного цвета лампы, Мортон читал какой-то рапорт. Он поднял взгляд:

– Вы пришли слишком рано, полковник.

– Знаю, сэр. Но я хотел поговорить с вами с глазу на глаз.

– Сожалею, но у меня нет на это времени. К тому же теперь я уже ничего не решаю.

Генерал сделал вид, что внимательно вчитывается в текст рапорта.

Гасснер подошел к столу и монотонным голосом проговорил:

– Ну и пусть. В настоящий момент это уже не важно.

– Я уважаю вас, Гасснер, – заговорил Мортон. – Заверяю вас, если бы это зависело от меня, ситуация сложилась бы по-другому. Но в данном случае я ничего не решаю, у меня нет на это полномочий…

– Вы не поняли меня, генерал. Я уже сказал вам – это абсолютно не важно.

Мортон, удивленный сухим тоном подчиненного, выпрямился и смерил его взглядом.

Гасснер продолжал:

– Я пришел не за тем, чтобы просить у вас снисхождения или защиты. Я всегда выкладывался по полной, делая свою работу, заботился о своих людях и служил интересам своей родины. Моя совесть спокойна.

– Чего же вы хотите от меня?

– Я хочу сказать вам, что вы совершаете самую серьезную ошибку в жизни.

Генерал отшвырнул документ, который держал в руке:

– Полковник, вы переходите границы!

Мортон рассердился не на шутку и уже открыл было рот, чтобы продолжить, но Гасснер не дал ему сказать:

– Я выхожу в отставку, господин генерал.

– Это никак не повлияет на санкции, – возразил генерал. – Даже если вы положите рапорт мне на стол сегодня вечером, это вас не спасет: они зарегистрируют его тем числом, какое сочтут нужным.

– Вы до сих пор не поняли, сэр.

Сохраняя безмятежный вид, Гасснер поднес руку к поясу и уверенным движением достал свой пистолет.

– Фрэнк, не делайте глупостей! – всполошился генерал, вскакивая. – Опустите оружие!

Гасснер отступил на шаг:

– Я был счастлив служить у вас под началом, господин генерал, но в этот раз вы совершаете ошибку. Я повторю еще раз: это самая серьезная ошибка в вашей жизни.

– Фрэнк, вы не в себе! Возьмите себя в руки! Если вы сейчас же положите оружие на стол, я забуду об этом разговоре. Это останется между нами. Я даю вам слово, что за этим поступком не последует дисциплинарное взыскание.

Мортон вспотел, руки у него дрожали.

– Не бойтесь, сэр. Вам ничего не грозит. Для вас дело Дестрелей закончено. Для меня оно только начинается. Я их найду.

Медленно прямо на глазах у перепуганного генерала Гасснер повернул дуло пистолета к себе. Приставив его к груди на уровне сердца, он выстрелил.