Теперь, оставшись без работы, они подолгу лежали на шконках, зная, что все не бесконечно. И только Егор не сидел без дела. Ему некогда было размышлять, что будет завтра. А оно грянуло внезапной новостью. И за две недели, не говоря о причинах, перевезли заключенных в Якутию, ближе к городу, к нормальному снабжению, работе.

Егор, как и все, собрался в путь, но ему объявили, что он вместе с несколькими мужиками остается на демонтаж оборудования и зоны.

Вот так-то, мужики! Даже для музея мы не годимся! Все убрать, собрать и перевезти на новое место. А для кого? Кому нужны старые бараки? — недоумевал Егор.

Да не только они! Мы никому не нужны! Чудак ты, Горилла! Глянь, что нам оставили на всю зиму! Да на таких харчах мы и месяц не продержимся! — указали зэки на скудную кучку мешков и ящиков.

Горилла тогда не очень опечалился. А через месяц стал замечать, как с каждым днем уходят силы.

Не стало топлива. Кончились мука и соль. О сахаре и чае давно забыли. Не осталось даже обмылков, чтобы помыть руки. Вот тогда он вспомнил про Любашу. И пошел к ней через глубокие заносы, лютый мороз. Знал, останься он здесь хотя бы на несколько дней, также как Тарас и Сашка, замерзнет к утру насмерть. Он первым понял, что о них забыли, давно вычеркнули из списка живых. Да и кто выстоит? Без еды и тепла на Колыме не выдержит ни одна жизнь.

Только за неделю из двенадцати человек в живых остались семеро. Замерз даже охранник — молодой парнишка, не осмелившийся бросить зэков и уйти от них к людям, туда, где мог выжить. Он так и не проснулся утром. Рядом с двумя окоченевшими зэками остался навсегда на Колыме.

Егор крепился, как мог. Но когда увидел, что белый снег ему показался черным, поплелся через реку., понимая, больше ждать нечего. Его никто не окликнул, не остановил, не пригрозил и не потребовал вернуться. В голове сплошной перезвон, в глазах — рябь, только бы не упасть, только дойти. Его не заботило, откроют ему двери или нет? Примут ли? Поймут ли?

Он еле дошел до дома, постучал в двери. И на вопрос женщины «Кто там?» ответил хрипло: Открой, Люба! Это я — Егор!

Женщина, открыв ему, еле узнала:

Ты ли это? Что случилось? — ввела в дом и помогла раздеться.

Хана нам, Люба, пропадаем. Совсем бросили нас! На погибель кинули. Как собак! Не прогони. Дай душе отойти. Насмерть поморозились. Пятеро мужиков загинули. Я — на последнем вздохе. Не гони, дай хоть тут, в углу, немного согреться, — попросил Егор, кляня себя втихомолку, что не пришел сюда раньше.

Женщина молча разула его, провела в комнату, принесла чай и, уложив Егора на диван, пошла на кухню. Горилла не дождался, пока Люба накроет на стол, уснул так крепко, что не услышал, как пришла соседка, поговорив с хозяйкой, узнала о случившемся. Выскочила из дома и вскоре половина поселкового люда побежала и поехала спасать оставшихся в живых Их разобрали по домам. Никого не оставили умирать в снегу. Егор об этом не знал. Он проснулся уже затемно и, оглядевшись, долго не мог понять, где находится. Все вокруг чужое, незнакомое. Ни зона, ни дом…

«Где я есть?» — шарил вокруг себя испуганно.

То что он жив, Егор не сомневался. В могиле нет дивана. Да и слишком тепло здесь для погоста. Жратвой домашней пахнет, значит, не в зоне. «Но дома не было дивана, — вспоминает Горилла. — А откуда у меня дом? Давно его нет. Но тогда где я?».

Проснулся? Ну, вот и хорошо. Иди за стол, поешь, — позвала Люба.

Горилла ел, не жуя. В животе словно пропасть объявилась. Сколько туда ни положи, все проглатывает. Ни горячего, ни холодного не чует. Лишь бы побольше. Люба едва успевает за ним. Егор ест, боясь,

что еда лишь приснилась ему. Но нет, в животе уже места не осталось.