— Так что вы не первые, Егорушка! Теперь никто

никому не нужен. Вас семеро из двенадцати осталось. А тех из тридцати только двое. Остальных закопали. И до сих пор никто не узнавал, куда делись люди? А средь них трое охранников. Матери, небось, и теперь домой ждут. А они у нас навечно остались. Жаль мальчат. Совсем еще жизни не видели. Зато твоих успели отнять у погибели. Скоро в своих семьях будут. Дали им телеграммы.

А как же без документов билеты им продадут?

Голубчик ты мой! Прежние двое в Магадане такого шороху наделали в управлении, что им враз документы отдали. Только бы не жаловались, не рассказывали в Москве и в газетах, как с ними обошлись. За такое, знаешь, как погоны сняли бы? Вместе со шкурой! Оставили б без зарплаты, пенсий и льгот! Вот и уговорили выживших не жаловаться, мол, случившегося все равно не исправить, а мертвых не поднять. Вот и отправили их домой. Нам даже спасибо не сказали, что жизни людям спасли. И болтали про недоразумение, какое случилось из-за халатности. Обещали наказать виноватых, но никто не пошел глянуть на могилу. Кто в ней? Видать всякой жопе жарко было за свою вину перед умершими. Оно везде так нынче. Люди озверели! Оттого и жизнь у нас такая! — говорила Люба, подливая Егору чай.

Тот пил, не веря в собственное спасение.

Хотел прийти к тебе в конец освобожденным, а судьба как норовистая кобыла на свою тропу свернула, — вздохнул Егор.

А кто нынче свободный? Таких уж в свете нет! Я вон — вольная! А забот и бед не меньше, чем у зэков. Ну, посуди сам, ведь не брешу! Дочку в школу отправить, а денег нет. Мать болеет — лечить не на что. Моей получки только на хлеб. Если б не хозяйство, с голоду сдохли б! — призналась баба.

Теперь всем тяжко. И вольному люду, и нам, — вздохнул тогда Горилла, добавив: — Ума не приложу, куда мне деваться? Что делать? Куда определят меня?

Как жить дальше? Ведь без работы не продышать, а кто меня возьмет?

Ой, милый! Были б руки! Без дела даже тут не останешься! — вскинулась баба радостно.

Коли здесь работа имеется, отчего свои мужики разбежались? — не поверил Егор.

Вольной жизни захотели, больших заработков. Оно ведь что наших сорвало с мест? Сколько ни заработай, все на харчи уйдет. Цены на них здесь северные, а зарплаты крохотные. Глянь, как люд обнищал, обносился, изголодал! До срамного! И впереди никакого просвета и надежды. Чтоб прокормиться, надо воровать иль жульничать. Иначе сдохнешь! Так и живут, все доброе растеряв. Никто никому не нужным стал, — подытожила баба.

Никому не нужным… Егор умолк. Поневоле вспомнилось недавнее…

Ведь вот не поверил тогда охране, а те враз смекнули, что бросают тут оставшихся на погибель. Харчей отделили так мало и скудно, даже горько вспоминать теперь. Егор все надеялся, что подбросят жратвы. Не может быть иного. Но мужики мрачнели: «Кто подкинет? Завоз кончился. Нет тут железной дороги. А машинами — кому надо, если бензин втрое вздорожал, и всякий рейс в золото обходится. Вот и обсчитали, что нас дешевле урыть, чем накормить. Но и на похороны не потратятся. Дешевле забыть. Мол, сами передохнут. А жмуров волки разнесут по клочьям». Злились мужики, уже не ожидавшие машин из Магадана.

Егору от их слов не по себе становилось и, даже потеряв надежду окончательно, он все еще пытался сохранить жизни двум свиньям и старой кляче. Но когда им нечего стало жрать, мужики разъярились:

Какого черта! Ты им болтанку из комбикорма делаешь и в нее муку добавляешь! Скоро самим тот комбикорм подарком станет! Давай их заколем и баста!

Я и так за свиней в зону влип! Не хочу дополнительный срок схлопотать за этих! Не дам колоть! — загораживал собою свиней и клячу.