Узнал Егор, что все мужики, каких спасли от неминучей смерти поселковые, уже получили документы об освобождении. Им даже компенсацию выплатили на лечение. Пусть небольшая, но все ж помощь. Пятерым оплатили проезд домой, а его, Егора, оставили в поселенцах. Не решились с его статьей отпускать с Колымы живьем враз на волю. Три года проверки Севером определили ему в Магадане. Егор не стал оспаривать это решение, порадовавшись тому, что получил.

Как незаметно, вприскочку побежало время. Горилла не замечал не только дни, а даже месяцы. В поселке он стал своим. Его признали люди. Никто никогда не напоминал и не упрекал прошлым. Да и было ли оно? Любанька с дочкой, старая мать стали самыми дорогими на свете. Ради них жил человек, слившись в одну семью, вычеркнув из памяти пережитое. Изредка ему писали с материка. Рассказывали о новостях села, какие Егор забывал тут же. Вот только за дочек переживал. Они, как говорили, стали убегать из дома, не слушались мать, грубили ей, упрекали за отца. С отчимом вовсе ни о чем не разговаривали, перестали навещать бабку и, того гляди, вовсе от рук отобьются.

Давай заберем их к себе! Пусть с нами живут. Вырастим! — предложила Люба Егору и стала копить на дорогу, зная, что билеты на самолет нынче стоят дорого.

Горилле оставалось всего пол года до полного освобождения, когда Алена написала, что его дочери ушли из дома насовсем. Куда и к кому никто не знает. Их искали с милицией, но бесполезно. «Теперь много девок сбегают в бомжи, особо те, у кого нет отцов. Отчим, какой ни на есть, — чужой человек. Они его не признали. А мать тебя не заменила. Только ты сумел бы вернуть их в семью. Не то пропадут ни за что, собьются с пути. Ведь в этих бомжах девки быстро начинают курить и распутничать, даже пьянствовать. Выдернуть их из разврата тяжело будет, а теперь бы в самый раз, покуда вовремя спохватишься. Ведь нынешние — не мы, в десять лет рожают и болеют заразой».

Да пусть она не трандит! При чем здесь ты? Они без тебя росли, не видя и не зная, какой ты есть! Все хреновое, что в них завелось, взято от матери. Эту гниль ничем не вырвешь. Коль суждено им стать блядями, хоть за подолы к себе привяжи, едино, ссучатся. Уж как на роду им написано. Ежли путними быть, так и в бардаке нецелованными останутся. И не морочь голову! Твоей вины в их проколе нет. Баба от тебя сама отворотилась. Не головой — хварьей жила, тещиными мозгами. Зачем их срань выправлять? Пусть мучаются, коль что стрясется! — говорили приисковики.

Они — мои дети! В них моя кровь! С бабы какой спрос? У них мозгов отродясь не водилось. Только рожают, а растят детву мужики! — не соглашался Егор и мучительно ждал, когда пройдет полгода, чтобы поехать на материк, забрать дочек и привезти их сюда на Колыму.

Письма от сестры приходили каждый месяц. Они становились все отчаяннее: «Егорка! Нешто тепла в душе не осталось к своим дочкам? Неужели их не жаль? Чужую пригрел, а свои пропадают. Видели их в городе наши сельчане. Со шпаной связались дочки твои. Неровен час под суд загремят, попадут в тюрьму и пропали их бедные головушки! Неужели тебе чужие дороже своих? Спаси своих детей! Удержи их в жизни! Ведь кроме тебя никого не послушают! Коль забудешь их, не простится тот грех перед Богом даже мертвому!».

Пошли ее в сраку! С чего она высрала, ровно девки тебя послушают, коль они на всех забили? Им нынче никто не указ, и ты тоже. Все, что заработал вытряхнешь! А на кого? Одумайся! Сами дочки тебе не пишут, не просятся сюда. Им по кайфу жить в шпане! Зачем влезть хочешь? Пошлют они тебя, знаешь куда? Дальше нашей Колымы! И воротишься как обосранный! — отговаривали мужики бригады. Но… не убедили. И Егор, едва получив паспорт, поговорил с Любой, пообещав ей вскоре вернуться вместе с дочками, уехал с Колымы, не простившись ни с кем, надеясь на скорое возвращение.

В жизни все повернулось иначе.