Изменить размер шрифта - +
Молча посмотрел на него.

– В чем, блин, дело, Гренсик? При чем тут этот насильник?

– Тот папаша – Фредрик Стеффанссон.

Малосрочник встал. Лицо дергалось.

– Да ладно тебе! Брось! Какого черта гонишь всякую херню?!

– Эх, если б херню. – Эверт снова обернулся к Свену, жестом показал на его портфель. – Достань‑ка.

Свен открыл портфель, расстегнул молнию главного отделения. Порылся в бумагах и пластиковых папках и наконец достал две газеты, положил на стол. Эверт взял их, развернул перед Малосрочником.

– Вот. Читай.

Две вечерние газеты. Выпущены на следующий день после того, как Фредрик Стеффанссон застрелил Бернта Лунда. Крупные черные заголовки в обоих изданиях, одинаковый текст:

 

Он застрелил убийцу дочери – и спас жизнь двум другим девочкам.

 

Рядом две фотографии, те, что судмедэксперт нашел у Бернта Лунда. Следующие жертвы, уже намеченные и сфотографированные, во дворе детского сада в Энчёпинге, обе улыбались, у одной светлые волосы и косички.

Малосрочник долго смотрел на первые полосы газет.

На текст.

На снимки двух пятилетних девочек.

Потом на фотографию в рамке, стоявшую на ночном столике, и на увеличенную, что на стене.

Словно это была она. Словно там, в газетах, была его девочка.

Он по‑прежнему стоял.

И кричал.

 

От авторов

 

Порой писать роман – странная работа. Сидя за клавиатурой, словно бы управляешь миром, указываешь и говоришь, как он должен выглядеть.

Мы так и делали. Использовали тюрьмы, леса, дороги, которых никто не видел, меняли местоположение детских садов в Стренгнесе и Энчёпинге, использовали кабинеты отдела насильственных преступлений стокгольмской полиции, которых не существует.

С другой стороны, хотелось бы, чтобы некоторые вещи оставались выдумкой, нашими преувеличениями, созданными ради повышения драматичности сюжета и спроса на книгу.

Увы, это не так.

Извращенец, плюющий на себя, занятый саморазрушением, совершенно реален – Бернт Лунд, облизывающий ступни, измывающийся над маленькими девочками, неспособный эмоционально отождествить себя с другими людьми. Он существует. Малосрочник, в детстве подвергшийся насилию и впоследствии втыкавший железные шипы во все, что напоминало ему об этом, – он существует. Фредрик и Агнес Стеффанссон, утратившие единственное, что у них было, и вынужденные затем искать в себе силы жить дальше, несмотря ни на что, – они существуют. Леннарт Оскарссон, презирающий насильников, на которых строит свою карьеру, – он существует. Хильдинг Ольдеус, который потерял способность чувствовать и оттого оглушает себя героином, который, изнывая от страха, сидит за решеткой и, чтобы хоть на время унять страх, лижет зад тем, кто может его защитить, – он существует. Голый Ёран, раз в жизни совершивший ошибку, а затем приговоренный окружающими к пожизненному наказанию, – он существует. Бенгт Сёдерлунд, у которого в красивом саду перед виллой играют красивые дети и который считает, что если закон не обеспечивает безопасность, то он вправе трактовать его по‑своему и тем обеспечить безопасность, – он существует.

Все они существуют где‑то среди нас, слишком абсурдные, чтобы их выдумать.

 

Спасибо многим людям – тебе, Ролле, за то, что ты делишься мыслями, которые приходят, когда сидишь взаперти; тебе, издатель София Браттселиус Тунфорс, за то, что ты одновременно и сговорчива, и требовательна и удерживаешь нас на земле, не мешая летать; тебе, Фиа, за то, что ты наша первая читательница, заставляющая снова и снова переписывать текст; тебе, Эва, ведь ты открывала дверь в комнату, когда это было нужно; тебе, Дик, за то, что ты внушил нам смелость рискнуть, и тебе, читатель, дочитавший аж досюда.

Быстрый переход