|
Спасибо. Этому парню просто повезло, что такая щедрая женщина, как вы, любит его и беспокоится о нем. Я едва не поскальзываюсь на собачьем дерьме. Здесь собаки гадят как лошади, потому что кормят их как на убой; цвет какашек терракотовый или желтоватый, как у свечек, дело в том, что собаки здесь жрут овощи, мясной фарш, а на десерт им дают мороженое «Хааген Дас». Шикарно живет эта собачья гвардия. Не терплю собак, они только и делают, что засирают этот чертов город. А попробуй только ребенку где-нибудь в уголке снять штаны, тут же набегут борцы за чистоту и, вылупив глаза, будут орать до посинения, что голову тебе оторвут. Здесь больше ценят собак, и это вгоняет меня в тоску. Ну и народец, гляньте на продавщиц в «Монопри», перед ними клиент, а у них на лицах такое недовольство: рожи красные, глаза наглые, слюна брызжет тебе на блузку. Есть одна китаянка в «Монопри», чей торговый прилавок прямо напротив отеля «Салли», так она вместо того, чтобы отвечать, лает. Я бегу и задыхаюсь, наверно, потому, что выкуриваю по полторы пачки в день; я угодила обеими ногами в лужу, может, оно и к лучшему, с подошв смоется собачье дерьмо. Самуэль, позвонил ли он? Я уверена: позвонил, меня не было, и он послал меня к черту. Нет, не звонил. И, если он не позвонит, – я снова примусь за Пруста, никуда мне от него не деться. Ах, иногда я все же люблю эти улицы! А ведь это не мои улицы. Я иностранка, говорю по-французски с акцентом, бывает, я говорю чище, а порой мне все надоедает, и я посылаю их по матушке по-кубински, а они смеются, да они только тогда и смеются, когда их посылают в жопу – их это просто очаровывает. Пачи как-то сказал: что так ты никого здесь не заденешь, что бы ты ни говорила, твои слова тут никому не режут слух, и он прав. Ты повышаешь на них голос, выходишь из себя, чуть ли не бьешься в истерике, а им хоть бы хны, провались они все сквозь землю, заразы. Я почти добираюсь до дома, в ресторане «Ле-Ботрельи» чертов праздник, отмечают двадцать лет со дня смерти Джима Моррисона, по всей планете молодежь вываливает на улицы, чтобы напиться и обдолбиться в честь принца дверей – «The Doors», – дверей в другие миры, созданные галлюциногенами. Я проношусь мимо, не хочу никакого веселья, а по тому, что я вижу внутри, понятно: там уже пошло-поехало, и, несомненно, все окончится тем, что налетят молодцы из службы безопасности и разгонят сборище. Я нажимаю на кнопки кодового замка – семь, три, ноль, пять, восемь, – бегу по лестнице, перескакивая через две ступеньки.
На автоответчике посланий нет, нет и факсов, я плюхаюсь на софу, чуть ли не выплевывая наружу свои легкие. Мне бы заснуть и увидеть во сне, что я в Нью-Йорке, вижу через замочную скважину Самуэля, собирающего чемодан. Он купил мне несколько открыток в «Галерее Мэри Бун», сейчас заворачивает подарок от мистера Салливана – старый советский фотоаппарат, такие продавали раньше на Кубе на одежный талон за тридцать пять песо, называется он «Любитель». Я не знаю, где Салли смог раздобыть эту модель, может быть, приобрел в Гаване, но уже тогда найти ее было все равно что отыскать иголку в стоге сена, таких фотоаппаратов осталось совсем мало, хотя Игорь писал, что их еще продавали в Тринидаде, да и там их остались крохи. Возможно, он заказал его Мине, Ньевес, Саулю или самому Игорю… Лусио и Андро помогают Самуэлю собраться. Андро просит не забыть по приезде передать мне компакт-диск «Лас Д'Аиды», он проникновенно напевает фрагмент «Пророчества» – одной из песен этого альбома: Лусио от себя прибавляет старую карту Гаваны, он расстается с ней со слезами на глазах. Это для Марселы, я знаю, это лучший подарок, который я могу ей сделать. Нет, Лусио, оставь себе это сокровище. Вдруг в квартире Самуэля на Манхэттене появляется Сильвия, и ты здесь, подарок из Кито, пончо на зиму, то есть на весь год. |
