Зборовский хмуро поболтал кофейную гущу на дне кружки. Он действительно в самом начале эскалации на Балканах, еще весной, просился на фронт военкором. Ну, а что — в армии служил, в мотострелках. Писал про всякий экстрим — то милиция, то пожарные, то аварии, то канализации прорывы… Но — не взяли. Отец четверых детей, дома сиди и детей, мол, расти. И не дури голову. Найдутся холостые или со взрослыми детьми, чтобы про войну писать. И Женя страдал. Вот такой человек: мол, почему, если они там грудь под пули подставляют — я должен тут спокойно кофе пить?

Что характерно — супруга его не отговаривала тогда. Не знаю, вообще — какая-то почти идеальная семья у них получалась. Много смеются, постоянно вместе проводят время, почти никогда не ругаются друг на друга и очень редко — на детей, часто занимаются сексом (да, да, слышимость потрясающая, да и четыре ребенка — явное тому свидетельство), ремонт делали сами, кочуя из комнаты в комнату… Книжки детям на ночь правильные читают, вслух. С соседями всеми дружат, опять же, в церковь ходят — видал их там пару раз. Какие-то фантастические ребята эти Зборовские, похлеще эльфов и орков. Разве что — ни бабушек, ни дедушек, ни каких иных родственников в окрестностях не наблюдалось — всё сами. Вроде как переехали откуда-то несколько лет назад, но что, как, почему — неизвестно.

Короче, не удивлюсь, если они сатанисты, рептилоиды или агенты под прикрытием. Это куда более правдоподобно, чем счастливая, красивая, многодетная семья, да? Нет. Надеюсь, что нет.

— Я тебе поражаюсь, Пепеляев, — сказал Женя. — Ладно, я дурак — журналист. Но журналист — это типа круто! Стильно, необычно, престижно, в конце концов. Я с детства журналистом мечтал быть, потому что они всегда — как будто главные герои в кино, понимаешь? Но учитель… Вечно замученный, вечно виноватый, пашешь, как лошадь, за копейки… Я со своими четырьмя едва справляюсь, крыша едет порой, а там сколько детей? Пятьсот? Шестьсот? Кем надо быть, чтобы мечтать быть учителем?

— Мной, — пожал плечами я. — Нужно быть мной. Можешь считать это даром свыше: мои одноклассники, которые ни бельмеса не понимали на уроке, подходили ко мне — и я в два счета все объяснял. Даже физику и химию, в которых вроде как твоя моя не понимать. А пока объяснял — сам разбирался, доходило до меня! Я умею упрощать сложные вещи, делать их понятными. Мне это дано: запросто изложить доказательства существования Бога от Фомы Аквинского или суть отличий барокко от рококо и готики в архитектуре, или — причины и предпосылки Мятежа Пустоцветов. И что, плюнуть на очевидное мое преимущество и пойти дальнобоем фуру водить? А еще — у меня была трудная юность, у меня отец погиб — и до многого приходилось доходит своим умом, понимаешь? Потому что не было такого вот взрослого, который мне бы объяснил простые и банальные вещи… Типа того, что девушка может быть сердитой не потому, что ты ведешь себя как-то не так, а потому что у нее месячные и ей физически неудобно, и от нее, может быть, нужно просто отстать, и через три или четыре дня она будет милейшим существом на планете! Вот ты когда об этом узнал?

— В семнадцать, — он понимающе хмыкнул.

— А я — в девятнадцать. Ну, то есть, теоретически я понимал, как женский организм работает, но что это все прям настолько влияет на жизнь — это нет. Потому как спросить не у кого было… И никто из парней не понимает. И это ведь банальщина, обычная вещь! С девочками еще хуже все обстоит: у них о мальчиках имеют представления дремучие и маловразумительные… Да Бог с ними, с девочками и мальчиками. Как насчет кредитов и «семнадцати процентов годовых»? А про отличие земского собрания от Госсовета? А про четыре расы орков? А…

— Ага, — сказал Зборовский.