Шелк опять наклонился над корнетом, ища рану.

— Я сказал, что подарю ему чашу. Чтобы собирать кровь, ты понял?

— Да, — рассеянно сказал Шелк. — Я знаю, для чего.

— Он сказал, что использует желтые горшки, и я ответил… ответил…

Шелк встал и подобрал маленький рюкзак.

— Где его тело? Ты уверен, что он мертв? — Орев опять вспорхнул ему на плечо.

Ювелир вытер глаза и нос.

— Мертв ли он? Святой Гиеракс! Если бы ты увидел его, то не спрашивал. Он снаружи, в переулке. Этот сержант пришел, когда мы говорили, и застрелил его. В моем магазине! Потом оттащил его наружу.

— Пожалуйста, покажи мне его. Он принес Прощение Паса всем остальным, верно?

Ведя Шелка мимо пустых демонстрационных витрин в заднюю часть магазина, ювелир кивнул.

— Корнета Маттака никто не ранил, верно?

— Да. — Ювелир откинул в сторону занавеску из черного бархата, за которой открылся узкий коридор. Они прошли мимо запертой на замок железной двери и остановились перед такой же дверью, запертой на тяжелый засов. — Я сказал патере, что, когда все кончится, я дам ему золотую чашу. Пока он приносил Прощение Паса, я убирал вещи из витрин. Он сказал, что никогда не видел столько золота и что они копят на настоящий золотой потир. В мантейоне был один, перед тем, как он там появился, но они были вынуждены продать его.

— Я понимаю, почему.

Ювелир снял второй засов и прислонил его к стене.

— И я опять сказал, что, когда все кончится, я дам тебе один, чтобы ты помнил эту ночь. У меня, уже почти год, есть один, очень симпатичный, простое золото, хотя выглядит отнюдь не простым, понимаешь, что я имею в виду? Он улыбнулся, когда я ему это сказал.

Железная дверь открылась под скрип ржавых петель, мучительно напомнивший Шелку садовые ворота его дома.

— И я сказал: «Патера, иди со мной в кладовую, где я храню драгоценности, и я покажу его тебе». А он положил руку мне на плечо и сказал: «Сын мой, не считай себя связанным своим обещанием. Ты не клялся никаким богом». И… и…

— Дай мне посмотреть на него. — Шелк вышел в переулок.

— И тогда сержант вошел и застрелил его, — закончил ювелир. — Так что не возвращайся обратно, патера.

В холодной, пахнувшей злом темноте кто-то шептал те самые молитвы, которые только что закончил Шелк. Он услышал имена Фэа и Сфингс, за которыми последовала обычная завершающая фраза. Голос был старческий; на одно жуткое мгновение Шелку показалось, что это голос патеры Щука.

К тому времени, когда коленопреклоненный человек встал, глаза Шелка уже привыкли к темноте.

— Вы подвергаете себя страшной опасности, — сказал Шелк, вовремя проглотив титул сгорбленной фигуры.

— Вы тоже, патера, — сказал ему Квезаль.

Шелк повернулся к ювелиру:

— Пожалуйста, иди внутрь и закрой дверь на засов. Мне нужно поговорить… со своим товарищем, авгуром. Предостеречь его.

Ювелир кивнул, и железная дверь с грохотом закрылась; тьма переулка стала еще темнее.

Несколько секунд Шелку казалось, что он просто потерял Квезаля в темноте; однако тот действительно исчез. Патера Мурена — чей возраст, рост и вес невозможно было определить без света — лежал на спине в грязи переулка с четками в ладонях и руками, аккуратно сложенными на развороченной груди; лежал один, в последнем одиночестве смерти.

Глава седьмая

Где Фелкс держит зеркало

Шелк остановился перед впечатляющим фасадом гостиницы Горностая.