Шелк посмотрел, или попытался посмотреть, в уголки комнаты. Он чувствовал, что там ждали боги — и другие, которые не были богами, — почти видимые, их сияющие головы повернулись к нему. Он вспомнил, как карабкался на крышу Крови, вспомнил отчаянную борьбу с белоголовым, и Гиацинт, которая выхватила его топорик из-за пояса. Он пошарил рукой, но оба — и топорик и пояс — куда-то делись.

— Кто-то должен рассказать ему, что говорить им, — пробормотал Квезаль. — Как заключить мир.

— Я не думаю, что вы поверите мне, Ваше Святейшество… — начала Гиацинт.

— Поверю ли я тебе или нет, дитя, зависит от того, что ты скажешь.

— Мы — ни-ни! Клянусь вам Фелксиопой и Жгучей Сциллой…

— Например. Если ты скажешь, что кальде патера Шелк нарушил свою клятву и опозорил свое призвание, я не поверю тебе.

Встав на подлокотник кресла, в котором мама читала, он внимательно осмотрел голову кальде, вырезанную искусным мастером из твердого коричневого дерева.

— Это мой отец?

Мама спустила его вниз и улыбнулась, предупреждая не трогать бюст.

— Нет, нет, это мой друг, кальде.

Потом кальде умер и его похоронили, и его голову тоже похоронили — похоронили в самом темном уголке ее шкафа, хотя иногда она говорила о том, что сожгла ее в большой и черной кухонной плите, и, возможно, наконец сама поверила в это. Не так-то хорошо быть другом кальде.

— Для этого я слишком хорошо знаю кальде патеру Шелка, — сказал Квезаль Гиацинт. — С другой стороны, если ты скажешь, что ничего в таком роде не имело места, я безоговорочно поверю тебе, дитя мое.

Меченос помог Шелку встать на ноги, а Гиацинт подтянула трусы из небеленого холста, которые откуда-то взялись на лодыжках и были новыми, чистыми и совсем не его, и поправила резинку.

— Кальде…

В это мгновение титул показался Шелку смертным приговором.

— Я только патера… только Шелк, — сказал он. — Сейчас нет кальде.

Узик покрутил свои моржовые усы с белыми кончиками.

— Ты боишься, что мы убьем тебя, потому что мои люди и я лояльны к Аюнтамьенто. Я понимаю. Это несомненная правда, как сказала эта юная женщина…

«В присутствии Пролокьютора Узик делает вид, что не знает Гиацинт, в точности как я сам пытаюсь утверждать, что не являюсь кальде. Какая ирония!» — подумал Шелк.

— …и вы уже почти погибли в этой глупой войне, — продолжал Узик. — И другие умирают сейчас, пока мы говорим. На вашей стороне, или на нашей, не имеет значения. Если это один из наших, мы скоро убьем одного из ваших. Если один из ваших, вы убьете одного из наших. Возможно, это буду я. Возможно, мой сын, хотя он уже…

— Парень, не смог попасть домой! — прервал его Меченос. — Уже пытался! Страшная ночная атака! Еще сражаются! Не думал, что они попытаются. Ты не против, что я вернулся, чтобы присматривать за тобой?

Гиацинт, стоявшая на коленях и державшая его короткие бриджы, утвердительно кивнула:

— Если бы ты высунулся в окно, ты бы услышал стрельбу.

Шелк опять уселся на смятую кровать и сунул ноги в штанины.

— Ничего не понимаю. Мы еще в Горностае?

Она опять кивнула:

— В моей комнате.

Узик обошел кровать и привлек к себе его внимание.

— Разве не будет великолепно, кальде, если мы — вы, я и Его Святейшество — прекратим сражения до тенеподъема?

С намного меньшей уверенностью в ногах, чем он пытался показать, Шелк встал, подтянул бриджи и поправил пояс.